— Это именно то, что я надеялся сделать. — Он сел так быстро, как только мог, стараясь не потерять достоинство.

— Мы можем…

— Мы должны действовать быстро, — прервал его Квезаль. — Мы не можем ждать, пока вы восстановитесь, патера-кальде. Хотел бы я, чтобы могли. Вы вздрогнули, когда увидели меня в таком облачении. Боюсь, моя одежда всегда ошеломляет вас.

— Кажется, да, Ваше Святейшество.

— Формально я тоже обвиняемый. Но я пытался принести мир, как и вы.

— В таком случае нам обоим это не удалось, Ваше Святейшество.

Узик положил на руку Шелка свою ладонь, теплую, влажную и мясистую.

— Не мучьте себя упреками, кальде. Не надо! Еще ничего не потеряно. Кого вы хотите назначить командиром вашей гражданской гвардии?

Боги ушли, но одна — возможно, хитроумная Фелксиопа, чей день только что начался — оставила маленький подарок: хитрость.

— Если кто-нибудь сможет положить конец кровопролитию, он безусловно заслужит даже более великую награду.

— Но если он хочет именно эту?

— Тогда я сделаю все, чтобы он ее получил.

— Мудр Шелк! — одобрительно каркнул Орев с кроватного столбика, глядя на него блестящим черным глазом.

— Мне кажется, что вам уже лучше, — улыбнулся Узик. — Когда я вас увидел, мне стало страшно за вас. — Он посмотрел на хирурга. — Кальде нужно еще крови?

Квезаль застыл, и хирург покачал головой.

— Достигнуть мира, кальде, может быть не так трудно, как вы думаете. Наши и ваши люди должны понять, что лояльность к Аюнтамьенто не означает нелояльности к вам. И, конечно, лояльность к вам не означает нелояльности к Аюнтамьенто. Когда я был молод, у нас были оба. Вы знаете об этом?

— В точку, парень! — воскликнул Меченос.

— Сейчас в Аюнтамьенто освободилось место. Очевидно, вакансия должна быть закрыта. С другой стороны, в Аюнтамьенто и так есть советники. Их места — их. Почему бы им не сохранить их?

Компромисс; Шелк подумал о майтере Мята, маленькой и душераздирающе храброй, скачущей на белом жеребце по Солнечной улице.

— Аламбрера?

— Не должна пасть. Боевой дух нашей гражданской гвардии не переживет такого сокрушительного унижения.

— Понимаю. — Он опять встал, на этот раз более уверенно; он чувствовал себя слабым, и, парадоксально, достаточно сильным, чтобы смело посмотреть в лицо самой страшной опасности. — Бедные, самые бедные люди нашей четверти, которые начали бунт, хотят освободить заключенных, сидящих там. Ведь они — их друзья и родственники.

— И Ехидна потребовала этого, — добавил Квезаль.

Узик, все еще улыбавшийся, кивнул:

— Да, я так слышал. Многие из наших пленных говорят это, а некоторые даже утверждают, что видели ее собственными глазами. И, тем не менее, взятие Аламбреры станет катастрофой. Этого нельзя допустить. Но почему бы нашему кальде, в честь вступления в должность, не объявить всеобщую амнистию? Жест одновременно щедрый и человечный?

— Понимаю, — повторил Шелк. — Да, конечно, если это положит конец сражению… если есть даже самая слабая возможность того, что это закончит кровопролитие. Должен ли я пойти с вами, генералиссимус?

— Вы должны сделать больше. Вы должны обратиться к бойцам обеих сторон, и как можно более убедительно. Это можно начать отсюда, из вашей кровати. У меня есть способ передать ваш голос моим войскам, защищающим Палатин. После чего мы посадим вас в поплавок и привезем в Аламбреру для того, чтобы бойцы, наши и Мяты, могли увидеть вас и понять, что их никто не обманывает.