— Он пошел за водой, — пробормотал Шелк. — Возможно, вода сможет оживить тебя, как что-то оживило меня, — но уши мертвого были забиты землей. Счистив землю с лица несчастного, он добавил: — Мне очень жаль, доктор.

Он опять обыскал карманы; четок не было — они остались в потрепанной и грязной сутане, лежавшей сейчас где-то у Горностая. Казалось, это было много лет назад.

Он скользнул обратно в темную полость за стеной туннеля.

Гиацинт раздела его в их спальне у Горностая, вымыла, выскребла и вытерла, все тело. Он сказал себе, что должен был бы смутиться; однако он тогда так устал, что не почувствовал ничего, кроме смутного удовлетворения, слабого удовольствия, что о нем заботится такая красивая женщина. Теперь вся ее забота пошла прахом, а прекрасная сутана Прилипалы потрепалась и разорвалась.

— Ты вернул меня к жизни, Внешний, — прошептал Шелк и снова принялся копать. — Я хотел бы, чтобы ты еще очистил меня. — Но Внешний, никаких сомнений, был просто разрывом маленькой вены, как и утверждал доктор Журавль. Но не мог ли доктор Журавль, — который считал себя или, в любом случае, называл себя агентом Рани, — на самом деле быть агентом Внешнего? Доктор Журавль дал ему возможность попытаться спасти мантейон, несмотря на сломанную щиколотку; и доктор Журавль освободил его, когда его схватило Аюнтамьенто. Вероятно, и даже вполне возможно, что скептицизм доктора Журавля — не более, чем испытание веры.

Выдержал ли он?

Взвесив вопрос, он стал рыть еще более усердно, заставляя летать темную, пахнувшую злом землю. Если выдержал, его определенно испытают снова, после того, как он засомневался.

Карта ударилась обо что-то твердое. Сначала он подумал о камне, но оно было слишком гладким; еще полминуты работы, и он обнажил новую находку: узкую рукоятку. Схватив ее, чтобы полностью вытащить, Шелк понял, что нашел трость с серебряной окантовкой, которую Меченос принес в дом Горностая специально для него.

Неожиданно полость затопил яркий свет. Он отвернулся от него, закрывая глаза.

— Я вижу, что ты здесь. Выходи.

Было что-то знакомое в этом грубом голосе, но он не узнавал его, пока обладатель голоса не сказал:

— Вытяни руки вперед, чтобы я мог их видеть, — и Шелк узнал сержанта Песка.

* * *

Сидя на белом жеребце посреди улицы Фиска, майтера Мята осматривала приближающиеся шеренги. Каждый из этих солдат стоил троих ее лучших, но их было мало. Разрывающе сердце мало, а труперы из Тривигаунта уже здесь. Да, пока только несколько сотен, но тысячи в пути.

— Стреляйте и тут же назад, — негромко сказала она, и тихо добавила: — Милостивая Ехидна, сделай так, чтобы меня услышали наши люди, но не эти солдаты. — Потом, немного громче: — Не слишком быстро. Но и не слишком медленно. Не то время, когда надо впечатлить меня. Не дайте себя убить.

Первый металлический ряд был уже почти в пределах досягаемости выстрела из карабина.

Она развернула жеребца и поскакала прочь, слыша, как позади нее началась стрельба: визг… банг! пуль и глухое буханье карабинов.

Кто-то вскрикнул.

«Я велела им кричать, — напомнила она себе. — Я подчеркнула это им, когда ставила задачу». Тем не менее, она знала, что рана была настоящей. Она натянула поводья, обернулась и посмотрела назад: позади солдат были рассредоточены люди из блокирующего отряда Грача. «Еще рано, — подумала она. — Слишком рано.