«Кто смелый?» — повторил Твардовский. Руку поднял его зять Аджубей: «Мы рискнем!».

Думаю, это самая отважная публикация в советской истории — по смыслу она рубежней «Детей Арбата» и «Белых одежд», а в каком-то смысле и «Архипелага». Потому что у авторов всей советской и антисоветской протестной литературы была надежда, а у Твардовского нет. Коллективного спасения из посмертного бытия не бывает. Выбираться надо по одному — как, используя фронтовой опыт путешествий на подножках и проникновения в любые лазейки, сбегает с того света Теркин.

Выполнять этот завет в сегодняшней России, омертвевшей, пожалуй, еще более, выпало нам.

22 июня

Александр Дюма-пер приехал в Россию (1858)

ЗАКОНЫ ПРИРОДЫ, или 150 ЛЕТ СПУСТЯ

22 июня 1858 года Александр Дюма-пер шагнул на санкт-петербургский берег, о котором он столь долго мечтал и на который его двадцать лет кряду не пускал покойный император Николай Павлович. Добрейший был человек — другой бы за «Учителя фехтования» приказал найти Дюма за границей и выкрасть для более тщательного изучения писателем сибирских реалий. Первый в мире роман о декабризме, и весьма сочувственный. В Россию книга все равно проникала, несмотря на запрет. Однажды Николай увидел, как ее тайком читает его собственная жена, и сделал такую сцену, как если бы застал ее не с романом, а с автором. Но монарший сын, воспитанник Жуковского, изволите видеть, сделал маленькую оттепель, выразившуюся, например, в том, что Кушелев-Безбородко получил возможность пригласить Дюма в суровые наши края, где на него все молились, — и прощенный гость из Парижа, как некая Асламазян, воспрянул, волю почуя.

За восемь месяцев он проехал через всю европейскую Россию от Москвы до Астрахани, заехал в Дагестан и описал странствие в семи выпусках «Записок о путешествии от Москвы до Астрахани» и «Заметок о Кавказе». Все это время за ним осуществлялся негласный полицейский надзор. До известной степени повторилась история с Жидом и Фейхтвангером: для уравновешивания потенциально неблагонадежной книги Дюма был приглашен Теофиль Готье… но он как раз не написал ничего интересного (книга «Сокровища России», 1863, совершенно забыта), а сочинение Дюма оказалось точным, зорким и увлекательным. Конечно, это не де Кюстин с его брюзжанием, но именно потому, что Дюма смотрел на все широко открытыми и доброжелательными глазами, он увидел больше, и увиденное им кажется горше. Чего стоит одно замечание о том, что у станционного смотрителя может не быть ни одной лошади, зато непременно наличествует вся документация, включая инструкции с сургучными печатями. Лишь в восьмидесятые годы прошлого века Владимир Ищенко перевел и частично опубликовал российские дневники Дюма («Кавказ» был благополучно издан у нас в 1861 году), попутно опровергнув клевету насчет содержащейся в них развесистой клюквы. Эту клюкву придумал в 1910 году создатель петербургского театра «Кривое зеркало» театральный критик Кугель для пародии «Любовь русского казака», а Дюма ни при чем.

Что мешало многим принять точку зрения Дюма (в особенности неприятную, конечно, для любых реформаторов, прежде всего большевиков) — так это его тихое, благожелательное изумление европейца перед туземцами: ежели они живут так, то, значит, им нравится! Ему вообще — судя по африканским и прочим запискам — присуще отношение к национальным болезням, как к местным обычаям. Лечить их незачем, потому что если бы народ хотел — он бы давно сам все изменил. Не меняет — значит, не надо. Шоу когда-то издевался устами Цезаря: «Британик у нас варвар и полагает, что обычаи его острова суть законы природы».