Изменить размер шрифта - +
Я много путешествовал: известен во всей Европе и в большей части Азии и Африки; повсюду являю я себя другом мне подобных. Познания мои, время, стяжание всегда и беспрестанно употребляемы были к облегчению несчастных. Я учился, упражнялся во врачебной науке, но не постыдил корыстолюбивыми соображениями сего благороднейшего и утешительнейшего искусства. Единая склонность, единое побуждение привлекало меня к страждущему человечеству, и я сделался врачом. Довольно будучи богат, дабы исполнять делом предначертанное мною благотворение, умел я сохранить свою независимость, давая всегда и ничего назад не приемля; тонкость чувствований моих до того простиралась, что я отрекался от благодеяний самих государей. Богатые втуне получали мои лекарства и советы. Но бедных наделял я лекарствами и деньгами. Никогда не заходил я в долги и смею сказать, что нравы мои непорочны и даже строги к самому себе; никого никогда я не оскорбил ни словом, ни делом, ни писаниями. Нанесли кто мне обиды? Обиды я прощал; содеял ли какое благо, сделал оное в тайне. Чужд, но всюду, повсюду исполнял должности гражданина; повсюду благоговел к вере, чтил законы и правление»<sup>10</sup>.

Публика, жадно ловившая каждое слово, вылетавшее из стен парламента, дежурила возле дверей книгопродавцев, чтобы успеть схватить еще пахнувшие типографской краской брошюры. Еще бы, ведь в деле были затронуты интересы главных лиц государства! Почтовые кареты развозили тираж по городам, везли за границу. Началась кампания, чем-то напоминавшая нынешнюю «войну компроматов». Читатель утонул в «Мемориалах», «Прошениях», «Жалобах»: «Réflexion rapides sur le mémoire de la dame de La Motte pour M. le cardinal de Rohan»; «Requête de sieur Vilette, ancient gendarme»; «Requête du Comte de Cagliostro»; «Réponse pour la contesse de Valois-La Motte au Mémoire du comte de Cagliostro»; «Mémoire pour la demoiselle Le Guay d’Oliva»… Французские и иностранные газеты пестрели материалами о процессе и его участниках, не отставали и газеты рукописные, коих в те времена было немало. Так как волей-неволей дело затрагивало двор, то материалы его публиковались даже в правительственном издании «Французская газета» («Gazette de France»), Екатерина II, запомнившая посетившего ее столицу масона и шарлатана, писала своему европейскому корреспонденту Циммерману: «Читала мемуар Калиостро, что вы мне послали, и если бы не была убеждена, что это честный шарлатан, то мемуар его меня бы в этом убедил; но почему парижский Парламент не призовет арабского переводчика, чтобы убедиться, что он не говорит по-арабски? Это гнусный проходимец, коего надобно повесить; это бы остановило новую эпидемию веры в оккультные науки, коими сейчас весьма увлекаются в Германии, в Швеции и которые и здесь начинаются, но мы наведем порядок. Другой мемуар доказывает мне, что его преосвященство тоже наглый жулик, который проводит свою жизнь в обществе мошенников»<sup>11</sup>. В грубовато-нелицеприятном духе отзывался о Калиостро и компании автор «Письма королевского стражника»: «Это не он [Калиостро] прославлял себя, это делали те дураки и простаки, что давали ему золото и врали публике, убеждая ее, что человек сей превыше всех людей. Так что ежели вы хотите его [Калиостро] наказать, так наказывайте и тех, кто ему поверил»<sup>12</sup>.

Не только «Мемориал…», но и само выступление Калиостро в суде, куда он явился в зеленой с золотыми иероглифами хламиде, его несомненный артистизм и загадочные речи о свете с Востока и небесных ангелах способствовали неслыханному росту популярности его личности<sup>13</sup>.

«Я не принадлежу ни одному времени, ни одному месту; вне времени и пространства моя духовная сущность живет своим вечным существованием, и когда я погружаюсь мыслью своей во глубину веков, когда я направляю дух свой к образу существования, далекому от того, какой видите вы, я становлюсь тем, кем желаю быть.

Быстрый переход