|
И адепты немедленно собрали 500 луидоров<sup>15</sup>.
Покинув вечером Сен-Дени, 15 июня Калиостро прибыл в Булонь. По словам магистра, во Франции у него, возможно, осталось не слишком много учеников, зато они самые горячие его поклонники. Растроганный торжественными проводами, он писал: «Воистину, французы — самая великодушная и самая гостеприимная нация… Я никогда не забуду, как трогательно вы переживали за судьбу мою, как лили слезы, провожая меня… Этот день стал мне наградой за все мои страдания… Жители счастливой страны, любезный и чувствительный народ, я прощаюсь с вами и смею надеяться, что заслужил и уважение ваше, и сожаление. Я уехал, почитая долгом своим безропотно покоряться воле королей. Уехал, но сердце мое с вами. И где бы ни пришлось мне жить, верьте, я навсегда останусь другом тех, кто именует себя французами»<sup>16</sup>.
Вспомнил ли Калиостро, стоя на палубе пакетбота и кутаясь в шубу с трехрогим капюшоном, что оба предыдущих его приезда в Англию фортуна упорно отворачивалась от него? Или, напротив, ехал в полной уверенности, что извечная соперница Франции с радостью откроет свои объятия жертве произвола французской монархии? И что думала в это время Серафина? Она не любила Англию и, возможно, даже пыталась уговорить мужа уехать в какую-нибудь страну на континенте. Одно утешение: несмотря на учиненное французской полицией разорение, верные адепты (а также, по слухам, Хименес) снабдили магистра достаточной суммой для безбедного житья.
16 июня 1786 года граф и графиня Калиостро снова ступили на берег туманного Альбиона.
Глава 9
В тумане Альбиона
Когда уходишь от погони, ни о чем другом уже не думаешь.
Лондон, 20 июня 1786 года
«Пишу вам, дорогой мой N***, из Лондона… Я здоров, и жена моя тоже. Очень хочется рассказать вам о своем путешествии. О, какие трогательные проводы устроили мне друзья, следовавшие за мной повсюду! Последней вехой стала Булонь. Все население этого доброго города высыпало на берег! Люди тянули руки к пакетботу, осыпали меня благословениями, просили меня благословить их!.. Ах, сколь сладостны и в то же время сколь горьки мои воспоминания! Я изгнан из Франции! Французский король обманут! Надобно жалеть королей, у которых такие министры. Я немало наслышан о своем гонителе, бароне де Бретейле. Что я ему сделал? В чем он меня обвиняет? Что кардинал почтил меня своей дружбой? Что я нашел в нем друга? Что я не бросил его? Что у меня везде, куда я приезжаю, есть друзья? Что Господь поддерживает меня в стремлении найти и защитить истину? Что я помогаю человечеству, что мои лекарства, советы и милосердие облегчают его страдания? Неужели это преступления? Увидев мой бюст у кардинала, Бретейль процедил сквозь зубы: “Всюду он! Пора с этим кончать. И я с этим покончу!” На меня надели оковы, бросили в Бастилию, но и оттуда я не переставал бороться за торжество истины, бросая ее в лицо и клевретам Бретейля, и судьям, и королю, и всей Европе. Полагаю, мое поведение поразило его; я же избрал единственно приставший мне тон, и уверен, на моем месте он бы заговорил по-другому. А теперь, друг мой, проясните мне ситуацию. Даже не выслушав меня, король отправил меня в изгнание. Неужели, друг мой, участь всех французов зависит от злой воли одного человека? Если это так, мне жалко ваших соотечественников, особенно когда столь опасные письма находятся в руках Бретейля. Доколе он будет безнаказанно обманывать короля? Доколе, по наветам клеветников, будет высылать и казнить, бросать в тюрьму невиновных и отдавать их дома на разграбление? Король обязан прекратить подобный произвол! И я уверен, что я прав. Разве здравый смысл французов, коих я так люблю, иной, чем у других людей? Но оставим свое дело в стороне и поговорим в целом.
Если король подписывает приказ об изгнании или о заточении в тюрьму, значит, он прогневался на несчастного и решил его наказать. |