|
Но почему он на него прогневался? На основании доклада министра? Но на чем строился доклад этого министра? На неизвестно чьих жалобах, на непроверенных сведениях, а иногда и просто на слухах, клеветнических слухах, порожденных ненавистью и подхваченных завистью. При чем тут правосудие? Письмо с печатью — это личный произвол министра! Полагаю, если эти размышления дойдут до короля, он непременно задумается.
А сколько зла причиняют такие письма! Мысль о том, что все государственные темницы похожи на Бастилию, приводит меня в ужас! Вы даже не представляете себе, какие жестокости там творятся: циничное бесстыдство, ложь, притворное сострадание, безграничная озлобленность, несправедливость и смерть — вот тамошние правители. Вы не знаете, что такое ужасы Бастилии. Я шесть месяцев находился в 15 футах от жены и не знал этого. Многие там по тридцать лет, их считают умершими, но это не так! К ним не проникает свет, и они там в одиночестве, словно ни мира, ни Создателя больше нет… Друг мой, я говорю вам: нет такого преступления, за которое человек бы заслуживал Бастилии. Говорят, там применяют пытки и есть палачи, и мне легко в это поверить. Меня спрашивают, вернусь ли я во Францию, если мне дадут охранные грамоты. Разумеется, отвечаю я, но только когда на месте Бастилии разобьют площадь для гулянья. Дай Бог, чтобы это случилось! У вас, французов, есть все, чтобы быть счастливыми: плодородная почва, мягкий климат, добросердечный и веселый нрав, изобретательность и очарование; вам нет равных в искусстве нравиться. У вас есть все, друзья мои, кроме одного пустячка: вы не можете быть уверены, что сегодня ночью будете спать в собственной постели, даже когда вам не в чем себя упрекнуть. Но честь! Честь семьи! Говорят, письма с печатью — неизбежное зло… Как вы наивны! Вас убаюкивают сказками. Сведущие люди сказали мне, что семье гораздо труднее получить письмо с печатью, нежели какому-нибудь мстительному клерку или продажной женщине. Семейная честь! Неужели вы считаете, что семья лишится чести, если казнят одного из ее членов? Как мне вас жалко! В стране, где пребываю я сейчас, на это смотрят иначе. Довольно смиряться с произволом, заслужите себе свободу.
Ваши парламенты способны произвести революцию в умах. Только слабодушные противятся революции. Секрет в том, что революцию надобно как следует подготовить и в ней должны быть заинтересованы и народ, и король, и правительство. Берите в союзники время, и тогда сия столь необходимая революция пройдет мирно, а иначе о ней и думать не стоит. Идите дорогой свободы, но идите мирно.
Друг мой, я предрекаю: настанет время и вами станет править государь, который отменит письма с печатью, созовет Генеральные штаты и установит истинную религию. Сей государь, избранный самим небом, не станет злоупотреблять властью, ибо злоупотребление ведет к разрушению самой власти; он не станет довольствоваться положением первого из министров, он станет первым из французов. Счастлив тот король, который примет такой указ! Счастлив канцлер, который его подпишет! И счастлив парламент, который утвердит его! Ах, друг мой, мне кажется, что времена эти уже не за горами. Уверен, если бы ваш король слушал только собственное сердце, он давно бы вступил на путь реформ. И хотя он поступил со мной излишне сурово, я по-прежнему высоко ценю его достоинства.
Прощайте, добрый мой друг, мои добрые и истинные друзья; я обращаюсь к вам: вспоминайте о нас; мы же любим вас всем сердцем»<sup>1</sup>.
Пространное письмо, известное как «письмо к французскому народу», опубликовали от имени Калиостро, однако составителем его, очевидно, явился адвокат Тилорье, последовавший за своим подзащитным в Англию. После торжественных проводов английская земля встретила супругов Калиостро не слишком любезно: на таможне их багаж старательно обыскали и конфисковали шкатулку с бриллиантами — возможно, теми, которые де Лонэ соблаговолил вернуть Серафине. |