«Торжествуешь ли ты, узнав о моей печальной участи, или льешь слезы? О как ужасны подозрения мои! Неужели я пригрел на груди змею? Ведь я же мог раздавить ее. Ах, почему я этого не сделал? Нет, ты не можешь торжествовать, зная, какая мне уготована участь. Графиня Калиостро была особой высокопоставленной; Лоренца же ничто. Тень. С высоты утеса, где стоит эта каменная крепость, я обращаю взор свой на берега Тибра, дабы увидеть твое лицо.

Камень окружает меня со всех сторон, кругом тяжелые железные решетки, двойные двери, засовы и задвижки… Но Калиостро жив, и трепещи, если ты повинна в предательстве.

Сомнения терзают меня. Как могла ты забыть, что довелось тебе увидеть? Если бы не я, ты, рожденная в семье незнатной, вышла бы замуж за неотесанного соседа и никогда бы не увидела ни Гамбурга, ни Парижа, ни Лиона… Со мной ты купалась в золоте, самые знатные красавицы почитали за честь сидеть рядом с тобой… Несчастная! Ты поддалась искушению. Плачь: здание разрушено, и повинна в этом ты. Я отомщу. Вихрь вырвался, и ни море, ни горы его не остановят. Слышен грохот, рушатся горы, падают камни. Почитатели Великого Кофты верны ему. Изменится лицо земли, но я буду во прахе искать предателей…

Нет, Лоренца, я не верю, что ты предала меня. Известно: женщины коварны, но только не ты. Чтобы пойти на преступление, нужна энергия, нужна причина, а у тебя нет ни первой, ни второй. Ты была моей супругой, а значит, владела всем, чем владел я. Разве я когда-нибудь пытался заглушить голос твоего сердца? Разве препятствовал твоим желаниям? […] Ты поддалась искушению, стала его жертвой. Ах! Думая о тебе, я забываю о своем несчастье. Мне жаль тебя, Лоренца, ибо ты все еще дорога Калиостро».

Как пишет Маттеини, в течение последних двух лет пребывания в крепости с Калиостро ничего примечательного не происходило. Магистр хирел, у него возникли проблемы с желудком и мочеиспусканием. Решив, что у узника выходят камни, тюремный врач стал пользовать его магнезией и отварами из трав. У него начался геморрой; врачу, пришедшему осмотреть его, магистр сказал, что боится умереть от апоплексического удара, от которого скончался его отец. Иногда Калиостро начинал пронзительно кричать, что его убивают; крики его разносились по всей крепости, и некоторые сторожа, желая усмирить его, по примеру Марини били его палками. Говорят, он сам с собой обсуждал события Французской революции и слышавшие его караульные удивлялись, откуда он, не получая никаких известий, так хорошо осведомлен, что происходит в мире. Весной 1795 года он сообщил, что свыше ему было ниспослано видение и он непременно должен рассказать его коменданту. Комендант выслушать узника не отважился, но дал ему бумагу и чернила и попросил изложить письменно все, что он знает. Листов, исписанных Калиостро, не сохранилось, но Маттеини пишет, что изложение оказалось настолько сумбурным, что понять его оказалось невозможно⁸.

23 августа 1795 года Калиостро разбил паралич: парализованной оказалась вся левая половина тела. Как только это обнаружилось, немедленно послали за гарнизонным капелланом, дабы тот подал религиозное утешение узнику, чьи дни, казалось, уже сочтены. Однако магистр наотрез отказался от услуг священника, не пожелав ни покаяться, ни исповедаться.

Но, может, настроенные против магистра сторожа и гарнизонный капеллан не поняли его неловких, затрудненных движений, его неясной речи?.. Теперь этого уже никто не узнает. 26 августа у Калиостро случился апоплексический удар, как называли в то время инсульт, и в 3 часа утра он скончался, не приходя в сознание. В религиозном погребении магистру отказали: его зарыли в неосвященной земле.

Свидетелем погребения Калиостро стал — по его собственному утверждению — Марко Пераццони, скончавшийся в 1882 году в возрасте 96 лет.