Калки смешивал «Сазераки». Почему-то у него сложилось впечатление, что я полюбила их во время пребывания в Новом Орлеане. Не то вопреки, не то благодаря совместному действию валиума и коктейлей я если и не оживилась, то почувствовала себя более непринужденно. Впервые со времени Конца. Другие же были на седьмом небе. Каждый по-своему. Калки надел джинсовый костюм с однотонным галстуком. На Лакшми и Джеральдине были вечерние платья. Джайлс нашел смокинг, который был ему слишком велик.

Сидя под канделябром, в котором горели настоящие свечи (мой вклад), наблюдая за нашими отражениями в высоких золоченых зеркалах и потягивая крепкий «Сазерак», я испытывала сюрреалистическое чувство довольства жизнью. Была рада, что избежала судьбы миллионов людей, лежавших снаружи и быстро достигавших максимальной энтропии.

Мы говорили об одежде. Да, об одежде. Даже Калки высказывал свое мнение. Я слушала. Прищурившись так, что остальные стали казаться туманными янтарными пятнами. На мгновение мне показалось, что мы каким-то чудом очутились в другом веке. В восемнадцатом. Скоро заиграют Моцарта. Заговорит Вольтер. Я попрактикуюсь во французском и больше никогда не буду мечтать о двадцатом веке, последнем веке… ужасов.

Мы говорили о еде. О путешествиях. Калки повернулся ко мне. Я видела его сквозь опущенные веки. Золотисто-голубое пятно.

— Скоро тебе придется лететь, — сказал он.

— Куда? Когда?

— В июне. Или июле. Как только на улицах станет немного чище. — Экая милая уклончивость, подумала я.

— В Европу, — сказала Джеральдина. — И я полечу. Это будет мое первое путешествие.

— Я тоже присоединюсь к вам, — подхватил Джайлс. — Европа. Африка. Азия. Все, что удостоилось поцелуя Шивы.

— Да. — Это односложное слово упало, как камень в пруд, и прервало оживленную беседу заговорщиков. Они умолкли. Посмотрели друг на друга. Я слышала, как скрипят их мозги, решая вопрос: сказать Тедди или нет?

Джеральдина, принявшая меня в Совершенные Мастера, очнулась первой.

— Мы были несправедливы, — сказала она, обращаясь как ко мне, так и ко всем остальным.

— Да. — Односложное слово упало во второй раз. Я еще острее почувствовала нереальность происходящего.

Лакшми выглядела искренне озабоченной.

— Но Тедди знает, что произошло.

— Не думаю. — Джайлс посмотрел на Калки, а тот посмотрел на меня. Выражение лица последнего было, выражаясь языком некоторых писателей (ныне покойных), слегка ошарашенным (слово, происхождение которого, согласно «Этимологическому словарю», неясно).

— Ну, Тедди, — сказала Джеральдина — похоже, неожиданно для себя самой, — это ведь ты сделала.

— Что сделала? — Я посмотрела на Калки. Он ответил мне дружеской улыбкой. При свечах его светлые волосы казались развернутым средневековым знаменем.

Но Калки молчал. Инициативу взял на себя Джайлс.

— Вы, Тедди Оттингер, передали миру поцелуй Шивы.

Я посмотрела в зеркало напротив, пытаясь понять, осталось ли мое лицо таким же бесстрастным, как прежде. Зеркало отразило не бесстрастность, а тревогу.

— Как? — спросила я, уже зная ответ.

— Лотосы, — сказала Джеральдина. — Ты сбросила больше семидесяти миллионов. Они и сделали все дело.

Джайлс встал. Пересек столовую. Сделал паузу. Он разрывался между двумя своими страстями: кулинарией и стремлением все объяснять.

— Каждый из этих бумажных лотосов, — сказал Джайлс, — был пропитан культурой вируса, несущего мгновенную смерть людям и многим, но не всем видам обезьян, нашим двоюродным братьям.