— Что это? — Я протянула ему бомбу. К счастью, я была слишком испугана, чтобы бояться. Иногда такое случается в воздухе, при чрезвычайных обстоятельствах.

— Батарейка, — сказал он. — Запасная батарейка. Очень полезная. В Катманду нет запасных частей. Очень дорогая.

— Не думаю, что она нам понадобится, — улыбнулась я. — Можешь взять ее. — И сунула ему бомбу.

— Нет, нет! — Он был испуган. Это до некоторой степени доказывало, что он был участником заговора. — Нужна батарейка, — сказал он, пятясь.

— Батарейка делает бум-бум, — сказала я и сделала вид, что хочу бросить в него бомбу. Он с воплем вылетел из багажного отделения, и больше мы его не видели.

Я принялась за работу. Зная, что малейшей ошибки будет достаточно, чтобы превратить нас в грязное облако над Нью-Дели, я отключила взрывной механизм. Как видите, ошибки не произошло. Когда я работаю, то думаю только о работе… и Амелии. Когда мне приходится тяжело, я вспоминаю о том, как Амелия летела из Порт-Морсби. Думаю о ее штурмане, Фреде Нунане, который валялся пьяный в задней части самолета. Представляю себе их диалоги. Катастрофа или вынужденная посадка произошла всего несколько часов спустя. Иногда мне кажется, будто я действительно знаю, что именно она сказала, а Фред ответил. Думаю, она разбилась нарочно. У нее было больше силы воли, чем у меня.

Когда я вынесла бомбу из самолета, Лакшми сказала:

— Мы опаздываем. — Я вздрогнула, когда поняла, что на отсоединение и разрядку взрывного устройства ушло больше часа. Наверно, время умеет останавливаться.

— Прошу прощения, — хладнокровно сказала я. — Была небольшая проблема. Теперь она решена. — Больше я ничего не стала объяснять, чтобы никого не тревожить.

Взлетная бригада следила за мной, как сказал бы Г. В. Вейс, с бесчувственными лицами. Я подошла к ржавой жестяной бочке с водой, оставшейся от муссонных дождей, и утопила бомбу на дне. Потом выпила бутылку приторной апельсиновой воды. И тут у меня затряслись руки. Лакшми пристально посмотрела на меня. Она понимала: что-то не так. Но ничего не говорила.

Вскоре после полудня мы взлетели.

Я не сидела за штурвалом «Лирджета» год с лишним. Хотя это не самая любимая из моих машин, я была счастлива оказаться на высоте в сорок пять тысяч футов над этими злобными обезьянами, бродячими коровами и умирающими с голоду людьми. Антуан де Сент-Экзюпери где-то писал, что настоящий авиатор — это фашист. Конечно, это неправда, но я понимала, что именно он имел в виду. Когда ты летишь в одиночестве, то перестаешь быть частью человечества. Ты находишься снаружи, выше и вне его. Существуют только ты и космос. По крайней мере, так тебе кажется. Я понимаю, как легко такому пилоту сбросить бомбу. Действительно, под тобой нет ничего, кроме омерзительной силы тяжести. Для летчика имеет значение только одно — тонкая сине-черная пленка, сквозь которую он смотрит в космос, не удостаивающий его ответного взгляда.

Я была рада увидеть Гималаи, дымившиеся, как сухой лед на солнце. В такие моменты мне всегда хочется запомнить и рассказать другим, на что это похоже… ну, ветер, песок, звезды, квазары и другие солнца. Однако я всего лишь прирожденный летчик, не больше. А Сент-Экзюпери, с какой стороны ни глянь, не только не являлся прирожденным летчиком, но был паршивым пилотом, просто обязанным разбиться и в конце концов так и сделавшим. Но зато он знал, как следует описывать космос словами.

Лакшми подошла и села в кресло второго пилота.