— Добавьте сюда «Триаду». Китайскую тайную террористическую организацию, которой платит гонконгское общество «Чао Чоу».

Я тут же поняла, что все это не сплетни, а правда. Лакшми побледнела. Нет, Г. В. Вейс написал бы это автоматически, как я только что. На самом деле она осталась того же цвета, но открыла рот. Она обернулась к Калки, ища у него помощи. Не нашла. Повернулась к разгневанной Джеральдине. Похоже, я нарушила правила игры. Но остальные понятия не имели, о чем я говорю. Профессор Джосси был сбит с толку; Джайлс же пропустил мою реплику мимо ушей, для отвода глаз сообщив еще кое-что.

— Должен также упомянуть, что руководство местной католической церкви вступило в нечестивый союз с Лигой защиты евреев. Работая рука об руку, они попытаются сорвать встречу пятнадцатого марта. В результате, в отличие от того, что сообщали газеты, Калки в интересах безопасности не будет присутствовать на встрече с христианскими и иудаистскими лидерами в следующее воскресенье в «Телепрограмме Дэвида Сасскинда».

Потом речь зашла о ядерном эффекте профессора Джосси. Он сообщил, что никаких технических трудностей не будет.

О чем я думала? Я постоянно задаю себе этот вопрос, вспоминая те невероятные дни. Во-первых, я решила, что если Калки достаточно безумен, чтобы уничтожить человеческую расу, он выберет для этого ту или иную цепную ядерную реакцию. Знакомство с профессором Джосси вызвало у меня чувство неотвратимости рока. «Пространство и время — владения поэта. Пусть он идет куда хочет и делает то, что ему нравится; таков Закон». Если в этой строке из стихотворения Виктора Гюго слово «поэт» заменить словом «Калки», она стала бы апофеозом последнего. Размышляя над темой «Закон и поэт» в кают-компании «Нараяны», я гадала, сумею ли когда-нибудь понять смысл уничтожения человечества (за исключением нескольких из нас)? Наконец я сдалась. Мой разум не мог вместить подобную идею. Вместо этого я занялась своим обычным делом: представила себе Калки обольстителем, жуликом, мошенником, пахнущим сандалом и белой кожей.

Внезапно Калки вернулся. Зевнул. Извинился перед нами. Объявил, что совещание окончено. Спросил, умею ли я ездить верхом. Когда я сказала, что умею, он пригласил меня покататься с ним в Центральном парке. Предложил взаймы его джинсы. Сам тоже облачился в джинсы и надел бейсбольную шапочку с названием яхты.

В сопровождении четырех охранников мы проехали к конюшням, где находился доставленный из Индии белый конь. Я взяла напрокат старого гунтера. Охранники взгромоздились на совершенно безопасных (как им сказали) пони. Два стража ехали впереди, два позади. У всех были мрачные физиономии.

День был морозный. Голубые лоскуты между туч только подчеркивали пасмурность здешнего неба. Лицо горело от холодного ветра, пахнущего снегом. В середине марта здесь царила зима. Частицы пыли, скопившиеся в атмосфере, отражали солнечные лучи. Мы были обречены замерзнуть до смерти.

Центральный парк оказался довольно мрачным, но приятным местечком. Я невольно вспомнила холмы над Бербанком, где обычно каталась верхом с Эрлом-младшим до того, как брак положил конец нашим дружеским прогулкам. Как давно это было…

Прогулочная тропа была покрыта грязью. Моя лошадь шарахалась от каждого куста; кроме того, ее мучили газы. Зато белый конь Калки был поистине великолепен. К несчастью, Калки слишком нервничал, слишком туго держал поводья и не чувствовал ритма движений своего скакуна. Слава богу, лошадь была покладистой. Я делала все, что могла, чтобы помочь им привыкнуть друг к другу.

Калки пребывал в хорошем настроении. На прежнюю близость не было и намека.

— Я совсем не знаю Нью-Йорка, — сказал он. — Был здесь всего однажды. Когда оканчивал Тьюлейн. Но тогда я был слишком беден, чтобы пойти куда-нибудь, кроме мюзик-холла Радио-Сити.