– Они не идут, – повторила госпожа Мера тишайшим из голосов лишь для ушей Кали. – Но завтра, если он не вернется домой, они поднимутся сюда.

– Госпожа, – прошептала Кали, – что нам делать?

– Мужаться, как и прежде, – ответила госпожа Мера и посмотрела на своего спящего сына, разглаживая рукой черную шапку его волос. Он еще крепче сжал свой маленький кулачок на ее рукаве. Он никогда не отличался здоровьем, сын Эвальда, зато был быстр и догадлив. – Тихо, что мы можем сделать? Да и когда мы могли? Но, если ты сможешь, ты должна будешь бежать с ним, понимаешь?

– Да, – еле слышно промолвила Кали, и голубые глаза ее стали круглыми. – Я знаю. – Обе все понимали. И Мера нежно ласкала своего спящего сына, хорошо зная людей, сидящих внизу, и не сомневаясь, что скоро в одном из них взыграет честолюбие, и тогда у мальчика не останется ни единой возможности остаться в живых, как и у любого, в чьих жилах текла кровь Эвальда. И возможно, это случится еще до наступления рассвета. Там был Бертрам и другие, подлые, кровожадные люди, кровожадные и дикие, как и их господин… и с каждым часом они хмелели все больше. Чаши внизу наполнялись снова и снова, и трусы восстанавливали храбрость, потерянную ими в лесу.

Из далекой тьмы, под стенами послышался цокот копыт.

Мера приподняла голову и прислушалась сквозь гром, вой ветра и дождя.

– В стороне от дороги, – прошептала Кали. – Из-под стен, не у ворот.

Цокот все приближался, казалось, звучал уже под самыми окнами и был отчетлив теперь, несмотря на грохот воды и шуршание листьев. На мгновение он словно затих и вновь раздался, сопровождаемый раскатами грома.

– О, госпожа, – выдохнула Кали, сжимая талисман на шее, – то, верно, феи.

– То лошадь моего мужа вернулась домой, – промолвила Мера, и взгляд ее был холоден и устремлен вдаль. – Она может кружить всю ночь, но они не откроют ворот, нет, им страшно. Тихо, – сказала она, ибо мальчик зашевелился во сне, и она вновь закачала его, покрепче обняв. Лошадь снова процокала рядом и замерла.

– Феи, – настойчиво повторила Кали, когда звук возобновился. – О госпожа…

Но лошадь ушла во тьму, и внизу, в зале, никто не открыл и не закрыл дверь: никто не вышел взглянуть. И звуки копыт замерли, и в зале было тихо, и дождь начал ослабевать. Снизу не доносилось даже шагов. Изможденное дитя спало в объятиях Меры, и Кали перестала дрожать. Вздувалась и хлопала штора, растрепанная ветром, который тоже теперь стихал. Мера указала на нее рукой, и Кали с ужасом поднялась и, приблизившись к темному окну, привязала штору, затем по очереди начала подрезать фитили – такое мирное и уютное занятие в доме, таящем убийство.

– Поспи немного, – сказала Кали, покончив с лампадами, и протянула шаль. Мера жестом попросила накрыть ею мальчика, и ненадолго на них снизошел покой. Кали заснула в кресле, которым они задвинули дверь, бессильно опустив руки на колени, а голову повесив на свою полную грудь.

Но Мера все время была настороже, прислушиваясь к дождю, который уже растратил весь свой пыл. В ее глазах не было слез – было не время. «Они остались в дне вчерашнем, – думала она, – а те, что не выплаканы, надо приберечь для дня завтрашнего». Будь окно чуть пошире, она бы подумала о побеге, о том, чтобы сплести всю имевшуюся у них одежду в канат и спуститься по нему вниз.