Возможно, ей удастся выиграть время для сына, хоть немного времени, и мудрая Кали, верная Кали, простая деревенская женщина, не столь омертвевшая, как она сама, сумеет их спасти. Или вдруг Кали удастся как-нибудь пробраться за ворота, и тогда она передаст ей мальчика.

А может, ее господин все же вернется домой – в нем был залог спасения хотя бы от худшей участи, чем та, что он являл собой сам. И эта надежда лишала ее мужества, ибо из башни был один лишь путь – через зал и мимо захмелевших воинов.

Она могла бы изобразить горе по своему господину, но каждый, кто хоть немного знал ее, лишь посмеялся бы над этим; а даже если б оно было искренним, оно не вызвало бы почтения с их стороны.

Они могли передраться между собой – таков был их обычай, если бы некому было их остановить; и то была единственная отсрочка, на которую она могла уповать – возможно, лишь день, чтобы спасти сына. Но победителем из этого состязания выйдет самый кровожадный.

Где-то вдали раздался приглушенный звук открываемой двери. Мера услышала и содрогнулась в холодном предрассветном воздухе, сжимая занемевшими руками своего сына. «Он вернулся, – бездумно мелькнуло у нее в голове. – Окровавленный и свирепый, он все же добрался до ворот».

Но она не была уверена в этом. Любую надежду на спасение она подвергала сомнениям, кроме Кали, спокойно спящей у дверей. Она взглянула на лицо сына. Непослушный локон снова упал ему на щеку. Но она не осмелилась шевельнуться, чтобы убрать его, боясь разбудить мальчика. «Пусть спит, – подумала она, – о, пусть он спит. Он будет меньше бояться, если выспится».

Снизу, из оружейной, послышался топот ног. «Так, значит, это он, – подумала Мера, и холодок пробежал по спине, – он поднимается со сторожем или еще с кем-нибудь, кого разбудил внизу. Мы спасены, мы спасены, если только не будем шуметь». Ибо она знала в глубине своего сердца, что, если негодяи оставили своего господина в лесу живым и без лошади, за этим последует жестокая расплата.

Затем послышались звон стали, возгласы, удары и предсмертные крики.

– Ах! – воскликнула Мера и прижала к груди перепуганного сына. – Тихо, не надо, тихо-тихо.

– Наверное, сам, – всхлипнула Кали, прижав руку к губам. – О, он вернулся!

Крики, удары и вопли еще усилились. Мальчик дрожал в объятиях Меры, и Кали, подбежав, обняла их обоих и тоже дрожала вместе с ними.

– Нет, то не он, – промолвила Мера, различив голоса, и сердце у нее похолодело. Кто-то поспешно поднимался по лестнице. – О, Кали, дверь!

Запор был задвинут, но его никогда нельзя было назвать надежным. Кали бросилась к креслу, стоявшему перед дверью, чтобы придвинуть его, но дверь распахнулась перед ней, и кресло отлетело к стене. На пороге стояли окровавленные люди с обнаженными мечами в руках.

Заслонив от них Меру, Кали замерла перед ними.

Последним в дверь вошел узколицый воин в пастушьей куртке. У него не было никаких знаков и фамильного оружия, он отличался лишь спокойствием, которого не знал Кер Велл. Волосы у него были длинными и серебрились от седины, а худое лицо исчертили шрамы. За его спиной стояли суровый широкоплечий воин и рыжеволосый юноша с рассеченным лбом.

– Госпожа Мера, – промолвил пришелец. – Успокой свою защитницу.

– Кали, – сказала Мера. И Кали отошла к стене, плотно сжав губы и не спуская встревоженных глаз с мужчин. Под передником она сжимала кинжал, которого никто не видел.