– Прощай, – сказала Арафель и отпустила ту силу, что позволяла ей оставаться так далеко от Элда.

Она растаяла, не желая более оставаться.

– Разве я не предупреждала тебя? – холодно спросила ее Смерть в следующий раз, когда пути их пересеклись. И тогда в гневе Арафель прогнала ее от себя, но не из леса, ибо она не благоволила к людям. Надежды, которые она возлагала на человечество, оказались тщетными и обернулись против нее же, ибо выросшее дитя, как и побеги в Новом лесу Смерти, укоренялось в этом мире, но не в ее.

Она соскользнула в безопасный и добрый свет своей луны, в тот Элд, который видела она, – лес, что никогда не знал увядания. Здесь листья серебрились в зеленоватом, юном сиянии луны, здесь воды пели, и птицы были свободными, и олени блуждали с такими глазами, в которых отражались все звезды ночи.

И в этом было ее утешение – в мечтах, в прогулках по любимому лесу и в сохранении того, что вечно оставалось неизменным, без всяких мыслей о человеке. А иногда летними ночами она выходила и видела, как смертный Элд все больше дичает и пустеет. Она не знала и не хотела знать о делах Смерти, но, судя по всему, они шли хорошо, и та успешно охотилась на души.

XI. Дун-на-Хейвин

Над каменными развалинами трепетали стяги, и дозорные костры полыхали во тьме, как звезды, по всей долине. Это была война. Она бушевала от Керберна до Бурых холмов и Эшфорда и обратно к югу, ибо призвал людей король Лаоклан, сын Руадри, чтобы предъявить права на замок своих предков, в каких бы руинах тот ни лежал.

И Эвальд конечно же явился. Он прибыл в первых рядах, выехал из Кердейла, чтобы предвосхитить наступление злейших врагов короля еще перед тем, как тот объявил о себе. Он пришел с сыном Скаги, Барком, и вооруженными воинами, и со многими крепкими сыновьями фермеров из долины – со всей силой, которую мог собрать. И с южных гор спустился Дру, сын Дру, с самым большим войском со времен Эшфорда. Поднялись и Лел, и Бан, как и ожидалось. Позже всего прибыли люди из Кер Донна, с горных вершин: их привел Киран. Против них собрались воины Дава и Ан Бега, и дикие люди Боглаха Тивака, и разбойничьи предводители Брадхита и Лиэслина.

И война была долгой, долгой и кровопролитной, и Эвальд не видел в ней особой славы: о нем складывали песни, но он все больше и больше понимал Кервалена, ибо то, что другие воспевали как мужество, он помнил как грязь, страх, холод и голод. И все же он продолжал сражаться, а когда у него выдавалось время на размышления, он скучал по Мередифи, по своей дочери и родному очагу. Когда шли дожди, у него ныли суставы и старые раны. И бо́льшая часть войны заключалась в переходах и переездах, в переброске людей туда и сюда, в отражении врага в одном месте, чтобы он прорвался в другом, только что отвоеванном, и подверг все грабежам и пожарам, и снова приходилось укреплять границы и удерживать их, ибо в холмах было полно врагов, и нельзя было надеяться на безопасность.

И облик Дун-на-Хейвина переменился – там горели костры, и неприятеля было так много, что он казался саранчой на земле, прижавшейся к холмам.

А потом произошло сражение, жестокое и долгое – с рассвета одного дня до вечера следующего, и черные птицы сгустились в небе, как до того дым. Но король одержал победу.

– С твоего позволения, – попросил в этот день короля Дру, сын Дру, – я не оставлю их в покое.

– Ступай, – ответил король. Дру был бледен и забрызган кровью, как гончая, которую отвлекли от погони. – Не давай им передышки.

И Дру вскочил на лошадь и собрал своих людей, многие из них были пешими и привыкли двигаться, как тени, меж холмов.