На мгновение сомнение забрезжило в глазах госпожи.

– Меня зовут Киран, – сказал он. – Господин Киран из Кер Донна – мой родной отец. Что ж до того, как я пришел, – легко, как видите, украдкой и тайком. Пока неприятель бьется у ворот, я выбрал другой путь. Я покажу вам. Но вооруженный человек им не пройдет.

Ложь не была ему привычна. И он почувствовал себя скверно, когда госпожа сжала его руки.

– Ты покажешь нам где, – сказал Скага и наградил его медвежьим объятием. И взгляд его все более увлажнялся чувством – быть может, надеждой там, где ее так долго не было. И Бранвин подошла и поцеловала его в щеку; и наконец оружие было убрано, и воины подходили похлопать его по плечу и от радости обнимались друг с другом. Веселье наполнило зал, такое отчаянное счастье. И Киран ощутил какое-то волнение в своем камне, чужое присутствие и понял, что ничего не сделал сам, но что все его слова были окрашены какой-то странностью, делавшей их лучше, чем они были на самом деле.

Ему дали вина и отвели наверх в роскошную комнату. «В ней жил мой господин в юности», – сказала госпожа Мередифь; и воистину все здесь говорило о женской любви – и тонкая вышивка покрывала, и ковры, и пологи постели. Бранвин собственными руками принесла теплый ковер на пол, служанки – воду для мытья, а госпожа Мередифь – хлеб, еще горячий после утренней выпечки. Он взял его с благодарностью, а госпожа и ее дочь все не спешили уходить, засыпая его вопросами, как шли дела у Эвальда и других родных, свойственников, друзей и людей замка – тысяча вопросов, во время которых служанки входили и выходили, заглядывали воины под разными предлогами, чтобы послушать. Кое-кого из них Киран знал. Часто сообщаемые им сведения были печальны, и ему было очень трудно говорить, случалось, он знал кого-то лишь понаслышке, а то и менее того. Но как он рад был рассказать о ком-то любимом, что тот жив и здоров. Сын Скаги был одним из таких, ибо и Скага задал ему вопрос.

– Он в полном здравии, – сказал Киран. – Он вел большой отряд людей Кер Велла на Дун-на-Хейвин и был одним из первых, кто сломал сопротивление Брадхита, пока господин Эвальд отрезал им пути к отступлению. Он вышел из битвы невредимым и, когда мы прощались, был рядом с господином Эвальдом в палатке короля.

Услышав это, старый воин даже не улыбнулся, но глаза его сияли.

– Наш гость должен отдохнуть, – наконец произнесла Мередифь. – Ведь он проделал такой путь.

– Мне повезло, – сказал Киран, ибо он истосковался по людям, звукам голосов, картинам человеческой жизни.

– Перед сном он должен показать нам слабое место в наших укреплениях, – заметил Скага.

И теплота как будто испарилась из Кирана. Он кивнул, не зная, как поступить, но чувствуя, что вынужден пойти. Он проглотил кусок хлеба, ободравший ему горло, допил последний глоток вина и поставил чашу.

– Конечно, – промолвил он. – Это не ждет.

Скага встал и подошел к двери. Киран простился с женщинами и последовал за старым воином через залы Кер Велла, пока сердце тяжело колотилось у него в груди.

– Я не знаю, легко ли будет найти то место снова, – сказал он, чтобы подготовить себе оправдание, и проклинал себя за вранье. – Изнутри замок выглядит иначе… Я не могу быть уверен.

Скага промолчал, но это, видно, было свойственно Скаге. И все же его молчание лишь больше встревожило Кирана. И когда они вышли на стену, он начал тоскливо оглядываться в поисках чего-нибудь, что могло бы подтвердить его ложь.

– Иди на восток, – долетел до Кирана нежнейший шепот, подобный прикосновению ветерка.