– Возьми, – развязала девушка повойник и достала пару сапог, изрядно поношенных, но таких, о каких можно было мечтать: с крутыми носками, с узорными отворотами. Доброгаст смущенно отодвинулся.

– Бери же… Это батюшки моего, погиб он на войне с греками, когда Игорь Старый ходил на Царьград. У князя было много людей, но греки забросали их живым огнем… Тогда то и сгорел родитель, а матушка изрезала ножом лицо, чтобы не идти второй раз замуж, как повелела Ольга. Красива была матушка.

– Она умерла?

– Свела в могилу княгиня, не простила… А меня приютила. Но все равно я не люблю ее. Страшная она! – заключила Судислава, смотря в речку, где луна разлеталась золотыми кусками.

Казалось, кто то невидимый старательно прилаживает их один к другому, но они выпрыгивают у него из под рук.

– Страшная она! – повторила Судислава шепотом и придвинулась к Доброгасту, словно прося у него защиты. – Как она отомстила древлянам! Древляне прислали к ней сватов, от их князя Мала. Сватов посадили в ладью и понесли с почетом. А на дворе была вырыта яма. Их бросили туда и стали сыпать землю. Ольга подошла и спросила: «Хороша ли вам честь?..» Рысь она, рысь!.. И знак этот псковский, пока не крестилась, носила на груди.

– За что же их так? – внутренне содрогнувшись, спросил Доброгаст.

– Они убили Игоря Старого! Они хотели воли и не признавали власти Киева. Они и теперь все никак не утихомирятся. Говорят, один смелый витязь из рода Мала поклялся отомстить Ольге. Имя его Златолист.

– Златолист?!. Но ведь он хуже разбойника, у него тайна с печенегами! – воскликнул Доброгаст и рассказал о встрече в степи.

– Не говори так, Доброгаст! И что за тайна с печенегами?.. Вздор! Он – герой, он ищет воли. Разве ты не ищешь воли? А уж как мне тошно, холодно, как в порубе, куда и солнышко не заглядывает. Ведь здесь я такая же, как и ты, раба. Слышала я от одного гусляра об Оковском лесе. Там тишина… птицы поют неумолчно, дождики идут теплые, мелкие, как из сита, белки скачут по сосенкам… В том лесу все реки берут начало. Уйти бы туда…

– Как же в лесу то, без людей? – спросил Доброгаст, неловко натягивая сапоги. – Со зверьем…

– Да иные люди хуже зверья! – вспыхнула Судислава. – Каждый день вершится княжий суд: пытают огнем, кожу плетьми сдирают, на стене распинают. Крики и плач – хоть уши затыкай. А то рабов гонят в рогатинах… А я хочу туда, где ничего этого нет, где цветы незабудки и зверушки разные…

Она с надеждой заглянула в глаза Доброгасту:

– Уйти бы туда…

– А что князь? Разве ничего не знает об этом?

– Князь? – вздохнула Судислава. – Он высоко летает, нас не видит.

– Эх! Хоть бы одним глазом поглядеть на него, – вырвалось у Доброгаста.

Помолчали, прислушиваясь к соловьиным раскатам.

– Твой венок, Судислава…

– Зачем ты достал его?

Доброгаст надел венок на светлую головку девушки.

– Теперь ты, как луна, – видишь, и на ней венец.

– Да, жемчужный венец! – отвечала Судислава, заглядывая в глаза. – Я ждала тебя, Доброгаст, долго ждала.

На ресницах ее заблестели слезы, она украдкой смахнула их, засмеялась:

– Так ждала!

– Но ведь ты не знала меня, – пожал плечами Доброгаст.

Девушка откинулась, поглядела пристально, жутко:

– Знала! Ты мне во сне являлся. Был у тебя конь и меч, светлый, как луч. И было это в счастливом Оковском лесу…

Судислава остановилась, нахмурилась, слушала долго, как щелкает невидимая в ночи птица.