Проходя мимо раковины, он нечаянно смахнул на пол стакан. Керамическую плитку усеяли острые осколки. Осторожно ступая босыми ногами, Адам добрался до кладовки, взял совок, щетку, тщательно подмел крошки стекла и раскрыл шкафчик под раковиной, где стояло мусорное ведро. Взгляд его упал на лежавший в пластиковом пакете предмет. Склонившись, Адам достал из ведра пустую бутылку “Абсолюта” емкостью в половину литра.

Пластиковый пакет заменялся на новый через день, иногда – ежедневно. Сейчас горка содержимого была совсем невысокой. Бутылка пролежала в ведре очень недолго. Адам распахнул холодильник. Из купленных вчера шести банок пива две Ли выпила по дороге, одну – здесь, перед тем как улечься в постель. Где еще три? В холодильнике их не оказалось, как не оказалось в кухне, ванной и гостиной. Чем дольше Адам искал, тем тверже становилось его намерение выяснить, куда пропали банки. Он методично обследовал кладовку, коридор, шкафы спален. Ощущение неловкости гасилось в нем чувством страха.

Банки, пустые, конечно, лежали под кроватью, надежно скрытые от глаз в коробке из-под туфель. Сидя на полу, Адам подбросил одну на руке. “Хайникен”. Из отверстия на ладонь упало несколько капель.

При весе около ста тридцати фунтов тетка, с ее хорошо сложенным, пропорциональным телом, вряд ли могла долго противостоять соблазну алкоголя. Легла она рано, в девять, затем пробралась на кухню, к водке. Лихорадочно соображая, Адам прислонился к стене. Банки Ли спрятала изобретательно, хотя и знала, что племянник все равно их отыщет. Однако чем объяснить ее беспечность с бутылкой из-под водки? Почему бутылка валялась в мусорном ведре?

Внезапно озарила мысль: он пытается понять действия человека трезвого, а не того, чей разум охотно поддался натиску спиртного. Адам прикрыл глаза. “Итак, мы съездили в округ Форд, побывали на кладбище, причем Ли, не желая быть узнанной, прятала лицо за стеклами темных очков. Вот уже две недели я пытаюсь с ее помощью раскрыть семейные секреты, и вчера кое-что прояснилось. Но мне-то нужна полная картина. Где таятся истоки семейной ненависти, тяги к насилию?”

Впервые за это время он подумал о том, что все может оказаться намного сложнее, чем какие-то препятствия на жизненном пути членов рода Кэйхоллов. А вдруг тайны прошлого слишком глубоко ранят тех, кто к ним прикасается?

Адам положил жестяную банку на место, аккуратно задвинул коробку под кровать. Вернулась в мусорное ведро и бутылка. Торопливо одевшись, он вышел из дома, на автомобильной стоянке полюбопытствовал у охранника, когда покинула особняк Ли. Тот раскрыл журнал: почти два часа назад, в восемь десять.

Провести воскресенье за рабочим столом представлялось сотрудникам чикагского отделения фирмы “Крейвиц энд Бэйн” обычным делом. В Мемфисе на такую практику смотрели косо. Поднявшись на третий этаж здания “Бринкли-Плаза”, Адам никого там не обнаружил. Он прошел в отведенный ему кабинет, плотно прикрыл дверь и с головой погрузился в пугающий мир habeas corpus

[13]

.

Сохранять сосредоточенность удавалось с трудом. Мешала тревога за тетку, еще больше мешала ненависть к Сэму. Как заставить себя завтра посмотреть деду в глаза? С чисто человеческой точки зрения, немощный старик имел право на сострадание. Во время последней встречи они говорили об Эдди, и в конце разговора Сэм просил к теме семьи больше не возвращаться. Кэйхоллу хватало других мыслей. Действительно, к чему упрекать осужденного на смерть его былыми грехами?

Ни биография деда, ни вопросы генеалогии Адама не интересовали.