Снова отвесив глубокий поклон, он вышел из комнаты. Я посмотрел на закрывшуюся дверь.

– Он заставил мальчишек выйти и заняться муштровкой, – прокомментировал Гай. – Я видел это. Во всяком случае, Тимоти этого не хотел.

– Этот человек – лжец и мошенник.

С усталой улыбкой мой гость приподнял бровь:

– Надеюсь, ты не думаешь, что это именно он убил шотландского короля?

Я в ответ лишь фыркнул:

– Каждый побывавший при Флоддене английский солдат утверждает, что именно он сделал это. Пожалуй, стоит отказать ему от места.

– Возможно, что так, – проговорил Мальтон с не характерной для этого мягчайшего из людей решимостью.

Я вздохнул:

– Мне жаль его дочь. Колдайрон тиранит ее точно так же, как и мальчишек. – И, погладив рукой подбородок, я добавил: – Кстати, собираюсь завтра посетить Бедлам, чтобы повидать Эллен.

Медик посмотрел мне прямо в глаза с печалью, которой я не видел больше ни на одном лице:

– Твои визиты всякий раз приводят к тому, что она говорит, что больна – и в конечном счете, это может повредить вам обоим. Как бы она ни страдала, права вызывать тебя туда по собственной воле у нее нет.

На следующее утро я рано вышел из дома, чтобы попасть в Бедлам. Прошлой ночью я, наконец, пришел к решению в отношении Эллен. Собственные намерения мне не нравились, однако альтернативы им я не видел. Надев свое облачение и сапоги для верховой езды, я взял кнут и направился в конюшню. Я решил проехать через город, и путь мой лежал по широким и мощеным улицам. Конь Генезис коротал время в своем стойле, уткнувшись носом в ведерко с кормом. Тимоти, в обязанности которого входило следить за конюшней, оглаживал меринка. Когда я вошел, конь посмотрел на меня и приветливо заржал. Потрепав его по морде, я провел рукой по коротким и жестким волоскам на его носу. Я купил это животное пять лет назад: тогда он был совсем молодым, а теперь сделался зрелым и мирным скакуном.

Затем я взглянул на Тимоти:

– Ты подмешиваешь те травы, которые я дал, к его фуражу?

– Да, сэр. Они ему нравятся, – заверил меня мальчик.

Посмотрев на его щербатую улыбающуюся физиономию, я ощутил, как сжалось мое сердце. Он был сиротой, и за пределами моего дома у него никого не было… я знал, что, подобно мне самому, этот юный слуга глубоко переживает смерть Джоан. Кивнув, я негромко прибавил:

– Тимоти, если мастер Колдайрон решит снова поиграть в солдатики с тобой и Саймоном, скажи ему, что я запретил это занятие… ты понял меня?

Подросток встревожился и переступил с ноги на ногу:

– Он говорит, что нам важно учиться этому, сэр.

– Ну, на мой взгляд, ты слишком юн для этого. А теперь принеси седло и все остальное, будь хорошим мальчиком, – сказал я ему, а себе добавил, что все-таки избавлюсь от эконома.

Я спустился с Холборнского холма и въехал в город через Ньюгейтские ворота в городской стене возле мрачных почерневших каменных стен тюрьмы. Возле входа в старый Госпиталь Христа стояли навытяжку двое алебардщиков. Я слышал, что, подобно прочей прежней монастырской собственности, он используется для хранения оружия и знамен короля, и вновь вспомнил о планах моего друга Роджера, намеревавшегося от лица иннов двора учредить новый госпиталь для бедняков. После смерти моего друга я попытался продолжить его дело, однако тяжесть военных налогов была такова, что всякий скаредничал и экономил.

Когда я проезжал по Шамблз, из-под двери двора выпорхнуло облачко мелких гусиных перьев, заставившее Генезиса тревожно вздрогнуть. На улицу вытек ручеек крови. Война несла с собой огромную потребность в стрелах для королевских арсеналов, и было ясно, что гусей забивают ради маховых перьев, нужных мастерам лучного дела.