Своё лицо.

— Ты не справился, — говорит мой двойник. — Ты уволен. Тебя нужно отправить на пенсию. В один из пенсионных миров.

Лекарь смеется.

— Пенсионный мир. Населённый исключительно пенсионерами! Те, кто поживее, катают на каталках тех, кто уже не может ходить и ходит под себя. Зрячие водят слепых…

— Заткнись, — говорит Секатор. — Заткнитесь оба. Вы мне надоели.

Он машет рукой и отворачивается, уходит куда-то.

— Ты?… — силюсь сказать я, но как при сонном параличе едва шевелю губами. — Ты — я⁈

Наверное, именно так выглядит мой самый большой кошмар. Наверное, и любой возврат в Бункер — это вовсе не то, чего я жду и хочу, это сбывшийся ночной кошмар, к которому я когда-то привык.

Лекарь кладёт ладонь на лицо, толкает вниз, обратно, в воду. Я булькаю, плююсь, пытаясь укусить её за пальцы, и захлёбываюсь.

Но здесь сон становится чуть более приятным. Балкончик родительской усадьбы, тот самый, на котором мы стояли вместе с Самирой, когда она мне показала грудь.

Только на этот раз мы стоим вместе с Нинель Кирилловной. Она чуть старше, самую малость, всего на лет пять, чуть-чуть полнее, но это настолько приятная, милая полнота, что ещё сильнее вызывает тактильное желание.

Я подхожу и снимаю очки с курносого носика. Бесцеремонно тянусь губами, чтобы поцеловать, но она игриво уворачивается. Её руки держат край лёгкой футболки — совсем непривычный для неё наряд, неприличный для дворянской особы голубых кровей.

Разумеется, под футболкой ничего больше нет, только нежное, манящее тело любимой девушки.

— Значит, ты хочешь? Хочешь посмотреть, да? Вот просто так — взять и посмотреть?

Она тянет край футболки вверх, и сознание вновь оказывается в бункере. Правда, на этот раз — в самом его низу, в пыточной, на ледяном операционном столе. Лекарь сидит на мне верхом, нетерпеливо закатывает мою мокрую от слизи мантию наверх, до груди, чтобы обнажить моё естество, потом поправляет свой грязный от крови фартук. Жар её тела согревает, но от этого тепла некомфортно — похоть тоже бывает некомфортной и неуместной. Тем не менее я хватаю её и тяну к себе, она подаётся вперёд, торопливо суёт свою тугую, упругую грудь мне в рот, трогает себя и меня внизу, размазывая слизь, направляет, я проникаю в неё…

— Оля, зови меня Оля… — низким голосом, не то страстно, не то грозно шепчет она. — Наконец-то я убью тебя в последний раз!

Сцена растворяется, переходя в тесный кабинет, одновременно похожий и на гостиную моей матери из текущего мира, и на что-то мрачно-бетонное, которое я видел ровно столько же раз, сколько у меня было жизней. На кривом деревянном стуле сидит Светозар Михайлович Кастелло, похожий одновременно на доктора Фрейда из карикатур, одновременно — на незнакомый мне лик святого.

— Ну, дружочек, сексуальные аллегории в ответ на страх — хорошая реакция, правильная, это говорит о сильном характере, о нормальных инстинктах. Как там… в одном фильме — не можешь побороть страх — трахни страх. Мда. Но мы не об этом. Уже пора определиться, мой друг. С кем ты? С ними? Или с нами? Мне думается. точка невозврата уже пройдена.