— Эрнесто, сын Рамосов, прибыл к вас. Иметь удовольствие лицезреть лик барина.

— Эм… Я рад, конечно. Но нафига? Зачем вы приехали с Филиппин?

Он поднял обшарпанный кожаный чемодан, достал какие-то распечатки, где я увидел своё имя на кириллице с текстом на совершенно-непонятном языке.

— Элидар Матыве-евич, до меня дошли известие, что вы переехало… переехали с родетельской усадьба на новое, своё. Вы не были прислать распоряжение в Дворянский Дом, что переехать, но мне оставить иметь возможность остаться. Я городской, не крепостной из деревня. Конечно, я пенсионер, и для крепостных Пилипин, то есть Петрин — амнистион, но я посчитать, что федеральные имперские закон важно, чем колониальные. Два неделя собирать деньги на билет до Москвы. Продать свой дом, мебель. Три дня лететь, четыре пересадка. И вот я тут.

Сперва я хлопнул себя по лбу. Да, примерно похожая ситуация была с Сидом — он тоже переехал вслед за мной на моё новое место прописки. А следом открыл дверь домика и крикнул:

— Сид! А ну-ка пойти сюда.

Мой камердинер отвлёкся от разгрузки очередного бревна и подошёл ближе.

— Познакомились с содворником? Эрнесто — славный парень. Давно хотел с ним познакомиться. Я его уже накормил, не беспокойся.

— Сид, мы с тобой повидали немало дерьма за последний месяц. Скажи, какого хрена ты не напомнил мне, что надо было при переезде писать какие-то бумаги в Петринский Дворянский Дом? Чтобы не переезжал, он же, блин, тоже городской крепостной.

Сид отвёл взгляд, вздохнул.

— Честно? Я забыл, барин. Очень много вещей нужно было уладить. Можешь меня депремировать за это.

— Депремировать⁈

— Ну… Или розгами высечь, возможно.

— Мне-то что поркой заниматься. Эрнесто Рамосович, не желаете разукрасить розгами спину вашего… как ты сказал, содворника?

Эрнесто Рамосович немного растерянно посмотрел сначала на меня, затем на Сида и сказал:

— Разукарасить розгами — это живопись? Вы продавать картины, барин, как ваша мать? Я плохо рисовать. Если нужно, то смогу. Если нужно, я быстро научиться. Правда вот рисовать спину… Мужчины…

Смех сквозь слёзы немного разрядил обстановку.

— Сядьте. Простите, что смеёмся, почтенный Эрнесто Рамосович. Нам очень грустно, что вы здесь из-за юридического недоразумения. Этим мы создали себе и вам множдество проблем. Но признайтесь, это стало больше вашем волевым решением, чем необходимостью? У вас же был выбор — воспользоваться лазейкой в законодательстве и не прилетать.

Филиппинец захлопал глазами, забормотал что-то, затем сказал:

— Простите, барин. Очень плохо понимать русский разговорный. Читать хорошо, а слушать — не очень хорошо. Лазейкой… Нет, я прилетать самолёт, никаких лазейка.

— Бросьте, у вас отличный русский. Ладно… не буду вас допытываться. Вы преподавали математику, ведь так?

— Так. И иногда — физика, биология и иностранный язык. Вёл живой уголок. У нас маленький школа.

— Сколькими языками вы владеете?

— Эм… Пилипино, русский, немного японский и испанский.

Тут мы с Сидом переглянулись уже без тени иронии.

— ¿Has trabajado en una granja de frutas? (Вы работали на плодовой ферме?) — спросил я.