— Почему такая спешка? — удивился тот. — Есть же протокол!

— У меня есть все основания полагать, что документы были подменены! — выдал Туманов, обернувшись при этом в сторону императора.

Тот, мягко говоря, был ошарашен происходящим. Ему казалось, что подобные выступления на похоронах кощунственны, но при этом понимал, что на его похоронах будет твориться нечто подобное. Если не хуже в несколько раз.

— Откуда у вас такие сведения? — холодно поинтересовался он у Туманова-старшего.

Тому бы уже в тот момент опомниться, но, судя по всему, отец Игоря совсем утонул в своём желании загрести поместье и деньги, поэтому продолжил:

— Ваше Императорское Величество, — он говорил столь подхалимским, но в то же время раздражённым тоном, что становилось противно, — поверенный Альберта Эдгаровича сообщил нам, что за три дня до смерти завещание было изменено. А поскольку у нас на руках есть заключение врачебной комиссии о недееспособности старого графа, любые внесения изменений в завещание должны быть опротестованы! Я просто хочу заявить сейчас, что должен увидеть завещание и, если оно не соответствует тому, о котором я знаю, буду опротестовывать его. Ваше Императорское Величество, прошу справедливости.

От этой горячей и противной, словно свежая рвота, речи обалдели все. Первым в себя пришёл Гагарин. Он даже меня опередил.

— Послушайте, — сказал он с прямотой военного, которому чужды были многие сантименты высшего общества. — Старый граф Озеров в одиночку сдерживал прорыв орков, — я обратил внимание на обычно спокойное лицо, посечённое шрамами, но сейчас на нём застыла гримаса брезгливости, а говорил он немного через губу, показывая своё презрение к Николаю Григорьевичу. — А вы смеете обзывать его недееспособным? Нестыдно? Его пепел ещё остыть не успел, а вы тут подобными заявлениями швыряетесь.

— Знаете, что? — ответил ему Туманов-старший в своей горячности, видя перед собой лишь одно возможное решение проблемы. Что сейчас всё для него сделает император. — В одиночку противостоять армии противника — это вообще ни разу не есть признак здравого рассудка и целостности ума! А, скорее, с точностью до наоборот!

И с победным видом повернулся от Гагарина к императору.

А монарх к этому моменту уже многое успел проанализировать и рассвирепел.

— То есть, — холодно, сквозь зубы, но всё же сохраняя остатки любезности, положенной по этикету, проговорил он, — вы хотите сказать, что защищать свой дом, свой род, в частности, и Отчизну, в целом, для вас является признаком безумия?

— Я… нет… — Николай Григорьевич понял, что просчитался, но никак не мог увидеть, где именно. — Просто он как безумец всё делал. Он вообще близких порой не узнавал. Лежал кабачком на кровати и ни на что не реагировал. Его же прислуга переворачивала, чтобы помыть. А потом в мозгу что-то искривилось, и он вскочил, побежал. Этот, — он махнул в мою сторону рукой, — подсуетился, чтобы тот ему завещание переделал. А орки просто подвернулись, вот он их и полил водичкой. Безумец не становится от такого здравым!

— Алексей! — позвал император Гагарина. — Я тебя знаю много-много лет, и твоему слову верю. Ты тут был с самого начала и видел графа Озерова постоянно. Скажи, он был похож на безумца.

— Но он… — попытался что-то вставить Туманов-старший.

— Молчать! — рыкнул на него монарх и обратился к Алексею.

— Насколько я знаю, — проговорил тот ровным спокойным голосом, словно отчитывался о проведённой операции, — все три дня, что я был тут, старый граф Озеров был в полном сознании, трезвом уме и здравой памяти. Координировал развёртку оборонительных сооружений и содействовал группе быстрого реагирования в полном объёме.