— Черт побери, — пробормотал Лукас, смиряясь с неизбежным.

Воцарилось молчание, прерываемое лишь всхлипываниями Молли.

— Вы удовлетворены посещением борделя? — спросил наконец Лукас. Викторию передернуло.

— Раз и навсегда. Ноги моей больше не будет в подобном заведении. Просто омерзительно. Довести несчастных женщин до того, что они вынуждены продавать себя этим отвратительным мужчинам, лишь бы заработать на хлеб, — возмутительно и для разума, и для чувства.

— Делать вас свидетельницей таких сцен тоже противно и разуму, и чувству, — буркнул Лукас. — Я сам виноват, что слепо потакаю вам. Начинаю думать, что наши ночные развлечения зашли слишком далеко.

Его непривычно суровый тон не на шутку встревожил Викторию.

— Вы же не хотите положить конец нашим приключениям?!

Лукас оглянулся на Молли, все еще продолжавшую потихоньку всхлипывать.

— Нам лучше обсудить это в более удобное время.

— Но, Лукас…

— Между прочим, вы должны мне триста фунтов. — Лукас откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. — Плюс та сумма, в которую обойдется ее билет до дома.

Виктория фыркнула:

— Право, Лукас, если вы будете продолжать в том же духе, я верну вам деньги немедленно.

— Не стоит спешить, Викки. Я могу подождать до завтра.

Она прикусила губу:

— Но вы непременно хотите получить с меня долг?

Лукас открыл глаза и в упор поглядел на Викторию.

— Да уж, дорогая моя, — произнес он, — в чем, в чем, а в этом вы можете быть уверены.

Лукас подхватил бокал шампанского с подноса проходившего мимо лакея и обернулся, приветствуя Джессику Атертон, решительно прокладывавшую путь к нему сквозь пестрю сверкавшую толпу. В платье цвета чайной розы она, как всегда, выглядела очень мило, ее волосы были уложены по последней моде и украшены двумя гребнями, усыпанными рубинами.

На лице Джессики застыло выражение, более приличествующее посланнице святой миссии. Лукас припомнил, что не впервые замечает напряжение на лице женщины, которую он когда-то любил и которую потерял.

Сначала он предположил, что тем самым она выказывает скромность и благовоспитанность, но теперь догадался, что Джессика смотрит на мир с постоянным неодобрением. Что-то в ее глазах начинало тревожить Лукаса, какой-то затаенный холодок, какая-то возвышенная печаль, будто она знала, что ничто в мире не соответствует ее требованиям и ничто никогда не дорастет до них.

За те три или четыре минуты, пока Джессика добиралась до него, Лукас все пытался разгадать тайну ее глаз. В последний момент он вдруг осознал, отчего она перестала ему нравиться. В ней не было огня — так он думал теперь, — только холодок «ангельской» правоты с налетом женской самоотверженности, будь она проклята. Как хорошо, что ему никогда не придется сжимать в своих объятиях это неземное, священное создание!

Лукас усмехнулся: за короткое время весьма нетрадиционного ухаживания за Викторией Хантингтон он научился ценить в женщине огонь.

— Лукас, дорогой мой, я так волновалась, ожидая вас. — Джессика страдальчески улыбнулась ему, словно действительно боялась, что за эти дни с ним могло произойти что-то ужасное. — С вами все в порядке?

— Все прекрасно, Джессика, спасибо. — Лукас отпил шампанского, взглядом отыскивая в толпе Викторию.

Джессика понизила голос до мелодраматического шепота:

— Я страшно переживала: должна же я узнать, как осуществляются наши планы. Ходят всякие слухи, но пока ничего определенного, вы же понимаете.

Лукасу очень не понравилось упоминание о «наших планах», будто и Джессика имеет какое-то отношение к его чувствам.