|
Пришлось на каждой шкурке — а у меня их, слава богу, было семнадцать тысяч — терять шестьдесят центов. Чуть не весь капитал вылетел в трубу. А сейчас даже и в лавке почти никакой торговли. Мы тут — и «Гудзонов», и я, и «Ревийон» — вынуждены были прикрыть индейцам кредит: не желают, понимаешь, платить долгов. Завели в последнее время приятную моду: наберут в долг как можно больше, а чуть откуда-нибудь перепадут денежки — скажем, выплата по Государственному договору, — так нет, чтобы прийти уплатить, как бы долго ни пользовались кредитом, а сразу прыг в лодку и ходу на озеро Уоррик. Там они никому не задолжали, там все и спустят до цента. Их, горемык, и винить по-настоящему грешно. Часто ли они видят деньги… Но и я не богач. Содержать сотню индейских семейств мне не по средствам. Так что теперь вся моя торговля только и держится на тех немногих, кто платит наличными.
Элверна, не выдержав дольше нескольких минут роль томной и благовоспитанной дамы, снова перешла на крик. — Вот именно! Он еще вам не все досказал… Хватило же совести у Джо затащить вас в такой омут! И меня здесь бросать совсем одну по ночам! — Будем надеяться, что одну! — проворчал Джо. — Катись ты к черту со своими намеками! И будь уверен, я расскажу Ральфу, в какую историю ты его впутал… С тех пор, как мы закрыли кредит, индейцы прямо взбесились от злости. Говорят, мы морим их голодом — кстати, так оно и есть. И поклялись, что сожгут все три лавки, а нас прирежут во сне! Теперь их в любую ночь жди… — Совершеннейшая чушь, — отрезал Джо. — Да ты и сама знаешь. Будь это правда, я бы и Ральфа и тебя отправил отсюда и себя прихватил бы. Я не больше других люблю, когда меня режут — во сне или еще как. Индейцы озлоблены, но это безалаберный народ — здешние, я хочу сказать, лесные кри. Они нас боятся. — Человек может бояться, не знаю как, — парировала Элверна, — и все же спалить нас всех, когда мы будем спать или… Боже! — Она указала на темное окно. — Глядите! У Ральфа остановилось сердце. — Ох, нет, ничего, — виновато вздохнула она. — Мне почудилось, будто в окне — лицо индейца. Весело, мило и уютно — именно так, мистер Истер, мне было здесь без вас с первой и до последней секунды. И именно так, подумалось Ральфу, по-видимому, будет с этой минуты ему самому. Перебранка между Джо и Элверной продолжалась еще с полчаса: всплыли на свет старые обиды, припомнились нескончаемые подробности домашних конфликтов; минутами спорщиков одолевал сон, минутами вражда разгоралась с новой силой — и оба были правы и оба — чудовищно несправедливы. Конечно, Джо несправедлив, думал Ральф; конечно, Элверну жалко. И несмотря на это, в глубине души он был на стороне Джо. Среди мужчин Джо был в своей стихии. Укрощение мятущейся натуры было не по его части. Дружелюбное спокойствие, которое так надежно несло его мимо подводных камней с Ральфом, Макгэвити или преподобным мистером Диллоном, терпело крушение, когда он пытался выплыть на нем с Элверной по веселым заводям, по волнам кипучего гнева, в тумане страстей. Ральф все порывался уйти, но оба наперебой обращались к нему — никак было не сбежать из этого сумасшедшего дома. К концу поединка ему до того хотелось спать, что было все равно, кто выйдет победителем и явятся ли завтра в поселок все индейцы долины Мэнтрап-Ривер жечь дома и убивать жителей. Наконец Джо спохватился: — Впутали беднягу Ральфа в чужие дрязги да еще и спать не даем всю ночь! Можешь ты постелить ему на веранде? Но постель стелила Элверна. Спору нет, мужчины умеют стелить постели: слуги — японцы, больничные санитары, корабельные стюарды, французские valets de chambre. |
