|
Брюзгливый и грубый нрав двадцатичетырехлетнего государя в точности соответствовал его внешности, а речь изобиловала непристойностями и изощренным богохульством. В конце галереи Колиньи остановился и облобызал монаршью длань. Карл похлопал его по плечу. - Считайте меня своим другом, - сказал он. - Я весь - и сердцем, и душой - принадлежу вам. Прощайте, отец мой. Колиньи удалился; король, горбясь и глядя в пол злыми глазами, вышел в противоположную дверь. Как только он скрылся из виду, герцог Анжуйский оставил мадам де Немур и поспешил вслед за ним. Болтовня придворных возобновилась с прежней оживленностью. Король мерял шагами свой просторный кабинет, до отказа набитый предметами самого разнообразного назначения. Большое изображение девы Марии соседствовало здесь с висевшей на стене аркебузой; по другую его сторону висел охотничий горн. Небольшая чаша для святой воды с засохшей веточкой полыни служила, видимо, хранилищем принадлежностей для соколиной охоты. Возле свинцового окна стоял ореховый письменный стол, покрытый затейливой резьбой и заваленный всевозможными книгами и манускриптами. Трактат об охоте валялся здесь бок о бок с часословом, а четки и собачий ошейник были брошены поверх рукописной копии стихов Ронсара. Король, надо заметить, и сам слагал вирши, правда, рифмоплетом был прескверным. Карл оглянулся, и лицо его при виде вошедшего брата налилось желчью. Со злобным ворчанием он пнул ногой бурого пса, и гончая, взвизгнув, отлетела в угол. - Ну? - заорал король. - Что еще? Могу я хоть минуту побыть один? Когда меня, наконец, оставят в покое? Что на этот раз, черт возьми? Чего тебе надо? Водянисто-зеленые глаза Карла сверкали, а правая рука то стискивала, то разжимала рукоятку кинжала на поясе. Пораженный неожиданной свирепостью брата, молодой герцог стушевался. - Ничего, ничего. Я зайду в другой раз, если я вас потревожил. - Он поклонился и исчез, провожаемый зловещим хохотом. Д'Анжу знал, что брат его не жалует, и боялся Карла, но тем яростнее было его негодование. Герцог направился прямиком в покои своей матери, чтобы пожаловаться ей на поведение короля. Генрих ходил у Екатерины в любимчиках и всегда мог рассчитывать на сочувствие. - Все это дело рук мерзкого адмирала, - заявил он в конце длинной тирады. - Шарль всегда такой после общения с Колиньи. Екатерина Медичи погрузилась в размышления. - Шарль - это флюгер, - сказала она, подняв свои сонные глаза. - Любой подувший ветерок вертит им как угодно, и тебе давно следовало бы это знать. - Она зевнула, и каждому, кому не известна была ее манера постоянно зевать, могло показаться, что предмет разговора королеве абсолютно безразличен. Они были одни в уютной, увешанной гобеленами комнатке, которую Екатерина называла своей молельней. |
