|
Но в то время, когда начинается наша история, они еще существуют сами по себе. Они еще не купили дом на улице Судьбы под номером 12. Равно как и их сыновья еще не родились и не переехали в ту ужасную страну с варварскими порядками. Позже, когда мой дедушка умрет, бабушка переберется на север, жить вместе с нами до тех пор, пока с ней не случится тот кошмарный припадок, что парализует ее. И она станет безмолвной, сможет лишь просовывать кончик языка между тонкими губами и брызгать слюной. Столь многое останется не сказанным.
Но эта история – из более ранних времен. Тех, когда Ужасная Бабуля еще не стала ужасной, когда она еще не стала матерью моего отца. Некогда она была молодой женщиной, на которую мужчины заглядывались и к которой женщины прислушивались. А еще раньше она была маленькой девочкой. Остался ли кто в живых, помнящий Ужасную Бабулю ребенком? Помнит ли кто, как однажды она впервые сказала «мама»? Это было много, много лет тому назад. ¡Que exagerada eres! Это было не так уж и давно! Мне приходится преувеличивать. Исключительно ради пользы дела. Тут нужны детали. Ты никогда ничего мне не рассказываешь. А если я поведаю тебе обо всем, что ты будешь делать? Я рассказываю тебе столько, сколько нужно… Но не более того. Ну да ладно, дай наконец начать эту историю. А кто тебя останавливает? Соледад Рейес была девочкой из хорошей семьи, пусть даже скромной, дочерью знаменитых reboceros из Санта Мария дель Рио, штат Сан Луис Потоси, где делают лучшие в республике шали rebozo, такие легкие и тонкие, что их можно продеть сквозь обручальное кольцо. Ее отец – это мой прадедушка Амбросио Рейес, от которого воняло как от верфи и чьи ногти все время были в синих пятнах. По правде сказать, эта вонь не была его виною. Дело в том, что он занимался изготовлением черных шалей, а именно в черный цвет труднее всего выкрасить ткань. Ее нужно снова и снова вымачивать в воде, где лежат ржавые кастрюли, трубы, гвозди, подковы, спинки кроватей, цепи и вагонные колеса. Осторожно! Столько, сколько нужно, но не более того… …Иначе ткань расползется, и вся работа пойдет насмарку. Особо ценной была черная rebozo de olor , рассказывали, что когда сумасшедшей бывшей императрице Карлоте* подарили такую в ее тюрьме замке в Бельгии, она понюхала ткань и радостно возвестила: «Сегодня мы едем в Мексику». Столько, сколько нужно, но не более того. Все в мире сходились на том, что черные шали Амбросио Рейеса – самые изысканные из всех когда либо кем либо виданных, они были такими же черными, как черная керамика из Койотепека, черными, как huitlacoche, как кукурузный гриб, столь же истинно черные, как olla свежеприготовленных черных бобов. Но это пальцы его жены Гильермины придавали шалям высшую ценность, поскольку именно она плела замысловатую бахрому. Искусство las empuntadoras такое старое, что никто не помнит, пришло ли оно с Востока, из Аравии через Испанию, взяв свое начало в macramé , или же с Запада и восходит к лазоревым водам залива Акапулько, где качались на волнах галеоны, груженные прекрасным фарфором, лаковыми изделиями и дорогим шелком из Манилы и Китая. Возможно, как это часто бывает с мексиканскими вещами, верно и то и другое или ничего из этого†. Плетение фирменного узора Гильермины, в котором мудреные узлы образовывали восьмерки, требовало ста сорока шести часов, но, если бы вы спросили ее, как она это делает, она ответила бы: «Откуда мне знать? Руки знают, а не голова». Мать Гильермины обучила ее искусству empuntadora – считать и разделять шелковые прядки, плести их и завязывать узелки, собирая все это в причудливые розочки, дуги, звездочки, ромбы, имена, даты и даже посвящения, а ее еще раньше этому научила ее мама, и создавалось впечатление, будто все матери и дочери работают вместе, словно одна нить собирается в петли и сплетается сама с собой, когда каждая из женщин учится у своей предшественницы, добавляет что то от себя и передает постигнутое дальше. |
