— Милиционер, эй, подождите. Вас доктор просит вернуться.

Я пожал плечами по узким халатиком и быстро пошел обратно, пока не передумали.

Врач стоял в метре от кровати Беловой, прожигая меня недовольным взглядом. Больная лежала, повернув голову вбок, насколько ей позволяла повязка, старательно избегая моего взгляда. Щеки Серафимы Витальевны блестело несколько мокрых дорожек.

Я подошел и замер в метре от постели больной.

 — Я почти ничего не помню. Только те парни были не местные, местных я всех знаю  — женщина говорила достаточно четко, но продолжала отворачиваться от меня:  — И не пэтэушники, а гораздо взрослее, лет двадцать два  — двадцать пять. И одеты хорошо  — брюки, рубашки, чистенькие такие, приличные. И одного, который над мужем сидел, на спине, на поясе, какая-то красная полоска была. Я не могу вспомнить, что это было. Просто мелькнуло что-то красное и все. Больше я ничего не помню. Правда. Как очнулась  — все время об этом думаю. Какие-то силуэты передо мной появляются, но лиц не помню. Все, я больше ничего вам не смогу сказать.

 — Спасибо  — я слегка поклонился:  — мы постараемся их найти. Выздоравливайте.

Злой взгляд врача жег мне спину так, что я остановился, только выскочив на улицу, так как вспомнил, что у меня есть еще одно дело в этой обители боли и скорби.

 — Барышня, а ночью с адреса (я назвал дом, где, надеюсь, до сих пор сладко спала Наташа), никого не привозили?

Медсестра лет пятидесяти, хмыкнула на меня, бросив взгляд из-под очков в металлической позолоченной оправе, но в журнал поступивших заглянула.

 — Поступал. Гражданин Веснин, Алексей Михайлович, шестидесятого года рождения, машинист земснаряда. Диагноз  — сотрясение мозга. Пояснил, что в квартире избили пьяные милиционеры.

Еще один хитрый взгляд из-под очков.

 — Что, милиционеры протрезвели и решили подсуетится?

 — Я, барышня, человек серьезный и практически непьющий. А гражданин Веснин, с пьяных глаз, хотел, к проживающей там же учительнице младших классов, немного поджениться, но она почему-то не захотела. Так я пройду?

 — Халат накинь, человек серьезный. Палата сто шестая.

В большой палате стояло восемь металлических кроватей, с растянутыми сетками. Обитатели палаты, как я понимаю, относились к выздоравливающим, так как вел активный образ жизни, играя в карты и читая газеты. «Речник», в наспех застиранной тельняшке и поношенных семейных трусах, с мрачным видом лежал на кровати у двери, вперив тяжелый взгляд в свой ступни в несвежих носках серо-голубого цвета.

 — Здравствуйте, товарищи  — я взял стульчик у одной из кроватей и с искренней улыбкой присел к своему знакомцу. Тишина была мне ответом, но уши всех обитателей палаты развернулись в мою сторону.

 — Привет, гражданин Веснин. Узнал?

Алексей Михайлович с трудом повернул ко мне лицо, украшенное двумя синяками, что говорило о верности диагноза СГМ, и ватной нашлепкой на лбу, закрепленной лейкопластырем накрест.

 — Узнал. Что, прибежал уговаривать, что бы я заявление забрал?

 — Какое заявление, дорогой?

 — Я тебе не дорогой. А заявление о том, как вы меня избили.

 — Ты знаешь, мне твои заявления неинтересны. У меня заявлений целый воз  — я потряс стопкой листов, густо исписанных убористым почерком:  — По сравнению с твоей статьей, твои синяки  — это тьфу, плюнуть и растереть.