— Сказал да сказал, наверное, ничего  — парни уезжали следующим утром, мне невыносимо хотелось хоть на одной ноге ускакать из этой больницы, Улуса в частности и Республики в общем, но на перевязке доктор копался в моей ране с очень озабоченным лицом, ответив на мой молчаливый вопрос, что динамика незначительная в лучшую сторону есть, по пока рано об этом говорить.

От боли меня периодически отвлекал старший из соседей по палате. Дед лежал после операции по поводу прободения язвы, а Денис усиленно пытался откосить от армии, методично орошая мочой свой матрас каждую ночь. Деда Миша развлекал меня ежедневными побасенками, как он, молодым, лихим шофером, объездил всю республику, перевозя бригаду врачей, лечивших местных аратов от букета хронических заболеваний  — от чумы до повального бытового сифилиса. Денис же с нами не общался. Сдав утром вонючее постельное белье матерящей его сестре — хозяйке, парень, с непроницаемым лицом, стелил новое и убывал до отбоя в неизвестном направлении.

Следующий день был черным. Чуда не случилось. Автобус с ребятами уехал, а я остался, поэтому веселую Наташу, пришедшую в сопровождении замотанной в полотенце кастрюльки, где лежали теплые пара котлет и, желтое от масла и молока, пышное картофельное пюре, я встретил не совсем любезно. Но Наташа, не обращая внимание на такие мелочи, села на ободранный стул рядом с моей кроватью и стала болтать о каких-то пустяках, рассказывая о людях, которых я даже не знал. Через несколько минут я потерял нить разговора, правда не забывая периодически кивать, одобрительно угукать.

 — Прости, Наташа, что ты сейчас сказала?

 — Я говорю, что в августе приеду в Город…

 — Зачем ты приедешь в Город?

 — К тебе… Ты же сказал, что не против…

 — Наташ, меня в день вливают литр всякой дряни, и у меня голова порой плохо на слух информацию воспринимает. Давай, ты еще раз повторишь, что ты про приезд говорила…

 — Я говорю, что приеду к тебе в августе, а на работу справку отправлю, что я беременна и попозже…

 — Ты беременна?!

 — Нет пока, я же про справку говорю. Так вот, потом мы…

 — Наташа, мы с тобой три раза переспали, и ты уже ко мне собралась? В качестве кого?

 — Паша, а ты знаешь каково здесь жить? Тут зимой минус сорок и ветры такие, что уши через минуту в трубочку сворачиваются, и выйти некуда. Сидим в этой долбаной квартире, слушаем, как ветер воет в щели оконной рамы. За окном чернота, и кроме тоски ничего нет, понимаешь? Я здесь жить не могу. Забери меня отсюда, а? Пожалуйста! Я все для тебя сделаю! А буду самой лучшей, обещаю!

Я отключился. Передо мной шевелились пухлые губы, щедро покрытые темно-бордовой помадой, которая Наташе совсем не шла. Зубы, хорошие, белые, ровные, периодически мелькали в глубине рта. Свежая кожа, хорошая грудь, честного третьего номера, рвалась из тесноватого бюстгальтера. Симпатичная девушка, чистоплотная, готовит хорошо, приятная внешне со всех сторон, и все… На этом ее достоинства для меня заканчивались. С Наташей было скучновато, скучновато и не интересно. Не заводила она меня в плане межличностного общения.

 — Наташа! Остановись, послушай меня! Я живу с папой и мамой, в многодетной семье. Вывозить мне тебя некуда, понимаешь? Да и нет у меня планов в ближайшие годы обзаводиться семьей.

 — Ах так!  — кривоногий стул, от толчка упругих бедер барышни, опрокинулся и упал на дощатый пол с жалким дребезжанием тонких ножек. Опустошенная эмалированная миска с вилкой были вырваны из моих рук и со злостью запиханы в сумку, где тут же исчезла и кастрюлька, еще хранящая запах восхитительных котлет. Круглая попка, туго обтянутая короткой джинсовой юбкой, крутанулась перед моим лицом, и разъяренная фурия, скворчащая от ярости, четко отбивая темп острыми каблучками, вышла из палаты, не забыв громко долбануть дверью.