Часа в три ночи, по моим ощущениям, я забылся, чтобы тут-же открыть глаза. Мою кровать кто-то толкнул, но это был не я. Сон мгновенно умчался в даль под напором хлынувшего в кровь адреналина, я замер, стараясь не дышать. Кровать опять колыхнулась, подо мной звякнул метал о металл, внизу кто-то сдавленно сопел. Я, стараясь не двигать телом, медленно потянулся за костылем, стоящим в изголовье. Очень осторожно нащупал дерево одного из них, каждую секунду, боясь услышать грохот падающего на пол второго костыля, чрезвычайно медленно стал подтягивать к себе свое орудие.

Я перестал таиться, когда мое ухо уловило новый звук. Похоже, кто-то решил обойти мою защиту из замка и наручников, тупо прорезав дно рюкзака, чего я допустить никак не мог. Больше не скрываясь я приподнялся на локтях и, как смог сильно, ткнул костылем под кровать. Палка ткнулась во что-то мягкое, кто-то болезненно охнул, ударил по металлическим ножкам кровати, а затем, быстро, на четвереньках, побежал к выходу из палаты. В полутемном свете дежурного освещения, в проеме двери мелькнула чья-то жопа, быстро передвигающая ногами, затем все стихло.

Я, опираясь на один костыль, доскакал до выключателя и щелкнул тумблером. Палату залил яркий, после темноты свет, осветивший недовольно вопящего, накрывшегося одеялом с головой, деда Мишу, и пустую кровать Дениса. Через несколько минут, когда я, не обращая внимание ор соседа, под кроватью расцеплял свои защитные сооружения, в палату влетела дежурная медсестра.

 — Что случилось? Почему не спим?

 — Меня обворовать хотели  — я выбросил из-под кровати отцепленный рюкзак и тупой хозяйственный нож с кривой надписью белой масляной краской по темной рукояти «Холод цех».

Дед тут же заткнулся и кряхтя, полез из кровати, чтобы подойти ближе вместе с погрустневшей медсестрой.

На поверхности брезентовой ткани рюкзака остался след поверхностного пореза.

 — Милицию вызывать?  — обреченно спросила сестра.

 — Не надо никого вызывать, ничего не украли. Давайте спать  — я поставил костыли на место и лег обратно, прижав рюкзак к животу и накрыв нас простынкой.

 — А где ваш зассанец?

 — Ложились  — был, а сейчас не знаем. Наверное, убежал.

 — Понятно. Завтра доктору все расскажу, пусть выписывает за нарушение режима, может еще успеют призвать.  — сестричка выключила свет и прикрыла дверь:  — Спите, больные.

 — Ты видел кто?  — через пару минут в тишине раздался тихий шепот дела.

 — Нет, только черные трико, когда он на четвереньках убегал.

 — Дениска, засранец. Он вчера в черных спортивных штанах был.

 — Давай спать дед, о чем сейчас рассуждать.

Прижав к себе рюкзак, намотав лямки на кулаки, я, полный решимости не спать, уснул практически мгновенно, чтобы открыть глаза от гимна Советского Союза, раздавшегося от повещенной в коридоре радиоточки. Шесть часов  — пора вставать.

Так как я еще числился больным, меня накормили манной кашей с большим пятном растопленного сливочного масла, растекшегося по краю тарелки и сильно сладким какао. В восемь утра я, распрощавшись с соседом и медработниками, которые приглашали заезжать еще, спустился к выходу, где меня подхватила под руку щебечущая Глаша и, больше мешая идти, потащила к серому «Москвичу», антикварной, четыреста седьмой модели. Молодой парень коротко представился Семеном, бросил рюкзак в багажник и помог мне вползти на заднее сидение. Что интересно, Денис попрощаться не пришел.