Всем также была известна ее невеликая симпатия к могущественным братьям Колумбам, и это отвращение разделяли с ней многие горожане, поэтому неудивительно, как встревожились о ее судьбе те люди, которым уже не приходилось опасаться за собственную жизнь.

Эпидемия оставила после себя не только трагический поток мертвецов обеих рас, хотя во многих случаях — и мощный поток выздоравливающих — но также и неосознанное чувство беспомощности и пустоты, как и убеждение в том, что этот нечистый город проклят богами и все, кто рискнет здесь остаться, закончат дни на погребальных кострах или в желудках ненасытных акул, кишащих в бухте.

Запустение, опустошение и грустное чувство, что те, кто ищет лишь личную славу и власть, заманили их миражом, распространились среди колонистов, как новая эпидемия — столь же опасная, как лихорадка и рвота. Горожане начали задумываться над тем, почему они до сих пор подчиняются вице-королю, а того, затворившегося в особняке из черного камня, казалось, совершенно не волновало будущее людей, которых он сюда привел.

Злые языки упорно нашептывали в ухо Алонсо де Охеды, призывая его к бунту, но тот наотрез отказывался идти у них на поводу, заявляя, что никогда, ни за что и ни при каких обстоятельствах не обнажит шпагу против законного правителя, назначенного королем и королевой, ибо, по его мнению, лишь Их величества имеют право требовать отчета от своих непосредственных подчиненных. Поэтому он всячески избегал бывать на постоялом дворе и в таверне «У четырех ветров», где обычно собирались офицеры-мятежники, донимавшие его своими жалобами и намеками на участие в перевороте, и старался как можно больше времени проводить на ферме, отговариваясь тем, что должен ухаживать за доньей Марианитой.

Но и здесь имелись свои сложности: слишком близко была Золотой Цветок, день ото дня влюблявшаяся в него все сильнее, и бедный капитан, так преданный Пресвятой Деве и верный своему долгу солдата, а также обещанию, данному когда-то далекой и почти незнакомой девушке, прекрасно это видел и готов был бежать на край света от этой великолепной женщины, по которой вздыхали как все его соотечественники, так и местные жители.

— Жизнь слишком коротка! — говаривал по этому поводу мастер Хуан де ла Коса, еще слишком слабый, чтобы завидовать своему другу, на которого обратила внимание такая женщина. — Боюсь, что ваша щепетильность, мягко говоря, не обоснована. Предоставьте это дело природе, уж она-то поумнее всех докторов, вместе взятых; подарите счастье Анакаоне и познайте его сами, ведь в любой день лихорадка, индейская стрела или шпага злоумышленника могут положить конец вашим сомнениям.

— В этом и заключается одна из причин, почему я хочу сохранить в чистоте свою совесть, — непоколебимо отвечал капитан. — Если в один прекрасный день Господь решит призвать меня к себе, я должен предстать перед ним столь же непорочным, каким меня желает видеть его Пресвятая Матерь.

— Мне кажется полной нелепостью, что вы не считаете грехом распороть кому-нибудь брюхо стальной шпагой, но боитесь проникнуть в прекрасную женщину чем-то более мягким, горячим и естественным! Да еще когда она с ума по вам сходит! Не понимаю такой щепетильности!

— Вы все же моряк из Сантоньи, вас, вероятно, воспитывали более открытым, но я родился в семье священников и военных, которые жили лишь молитвами и желанием изгнать из страны мавров. Ребенком я выучился тому, что убийство неверных угодно Господу, а блуд огорчает Пресвятую Деву. А раз она уберегла меня в сотне сражений, по меньшей мере, я обязан уважать ее волю, иначе в следующий раз в очередной схватке удача меня покинет.

— Ради такой женщины, как Золотой Цветок, вполне можно и рискнуть.

— Даже погубить свою душу и отправиться в ад?

— Простите, Охеда, если я вас обидел, но едва ли найдется на земле столь чудовищно бессердечное создание, у которого поднимется рука отправить в ад человека лишь за то, что он не смог устоять перед подобным искушением.