Сердце Юлии так и рванулось к невзрачному мужичонке. Она потянулась схватить его заскорузлую лапу, потрясти с благодарностью, но он сего не заметил: глядел с тоской на дорогу, повторяя:

— Борони Боже! Да ведь это никак пан Фелюс… Ну, пропала моя голова!

Всадник приблизился, и его тощая кляча с видимым удовольствием остановилась. Кунтуш , судя по виду, принадлежал еще прадеду невзрачного господина, который снял побитую дождем шапку перед дамами, обнажив полысевшую голову с прилипшими к ней жалкими кустиками волос и отвесил некое подобие поклона:

— Мое почтение, наипенкнейшие  паненки! Добрый путь!

Юлия едва сдержалась, чтоб не прыснуть, однако Ванда величаво выпрямилась в седле:

— Добрый путь и вам, вельможный пан.

Шляхтич сладко улыбнулся ей, но глаза его с вожделением были устремлены на крестьянина, испуганно тискавшего шапку в руках.

— Это ты, хлоп! — выкрикнул всадник, и в голосе его было спесивое пренебрежение ко всякому, не облеченному шляхетским званием. — Как смеешь ты отравлять воздух рядом с дамами своим зловонным духом?

— Да мы сами его остановили дорогу спросить! — заикнулась было возмущенная Юлия, но крестьянину ни к чему было ее заступничество: он с радостью схватился за свой мешок, явно намереваясь поскорее отправиться восвояси. Да не тут-то было: шляхтич, будто невзначай, поиграл нагайкой и лукаво спросил:

— А что это у тебя, хлоп, в мешке?

Крестьянин медленно распрямился:

— Да так, пан… пустой мешок-то!

— Пусто-ой?! — удивился пан Фелюс. — Что ж ты его, воздухом надул, что он такой пузатый?! И, гляжу, тяжелый! Может, в нем каменюки, не то земля с полей пана Жалекачского?

И расхохотался, петушась в седле, красуясь перед девушками и призывая их посмеяться вместе с ним над глупым хлопом, с которым пан Фелюс играл, будто кот с мышью. Но путешественницы смотрели на крестьянина с жалостью, уже не сомневаясь, что последует затем. И они не обманулись — как с первой минуты не обманывался в своих предчувствиях и сей горемыка: пан Фелюс велел развязать мешок и с завистью воззрился на изрядный окорок и узел с зерном, заботливо обернутый дерюгою:

— Да ты богаче пана, хлоп, как я погляжу! Продавать везешь? Но ведь ярмарка уже кончилась. Гляди, мясо протухнет, выбрасывать придется!

— Нет, не продавать! — испуганно воскликнул мужик. — Пан Бог исцелил мою Анелю, вот я и дал обет пожертвовать всем каплицам на три версты в округе по доброму куску мяса. Теперь везу.

Шляхтич расхохотался:

— Каплицам? Полно врать! Что, пан Бог будет жрать твой окорок? Ксендзам везешь!

С этим нельзя было не согласиться, и Юлия с новой жалостью оглядела мужика. У самого такой вид, будто отродясь не ел досыта, а везет этакий кусище мяса невесть куда. Это ж надо — по окороку всем каплицам в округе! Небось всю свою скотину порезал. Лучше бы кормил выздоровевшую жену, чем отдавать это мясо и без того сытым ксендзам! Пан Фелюс дело говорит. Может быть, заставит этого бедолагу воротиться домой со своим сверхщедрым приношением?

Но эта надежда вмиг растаяла, как снежинка на ладони, ибо пан Фелюс одним ловким движением выдернул из мешка и окорок, и дерюжку и, завернув мясо, опустил в торбу, висевшую на боку его коня:

— Вот так-то будет лучше!

Стон крестьянина «Паничку!..» и возмущенные женские голоса нимало его не озадачили. Выразительно поглядев на девиц, пан Фелюс нахлобучил шапчонку на мокрую лысину и пояснил:

— В имении пана Жалекачского тоже есть каплица.