— Ой, нет! — испуганно пискнула Юлия. — Больно далеко!

— Мы устали, добрый пан, — попыталась улыбнуться Ванда, — и предпочли бы повернуть к корчме.

Шляхтич взглянул на нее пристальнее — и вдруг осенил себя крестным знамением:

— Apage!  — выкрикнул он. — Пани может ехать хоть в корчму, хоть к черту на рога, а лучше — в Ченстохов: там, говорят, злые ведьмы силы теряют. Геть студа ! А вот эта паненка поедет со мной! — И, перегнувшись с седла, он так ловко выхватил поводья из рук Юлии, что она и ахнуть не успела. При этом пан Фелюс обдал ее зловонным дыханием, и стало ясно, что он вдребезги пьян. Этим, верно, и объяснялись нелепые речи о ведьмах. Однако, как истый «уродзоны шляхтич», он мог скакать верхом, даже не отрываясь от бочки с пивом, а потому всадил шпоры в бока своей клячи — от такой боли та взыграла, словно арабский скакун, и пан Фелюс полетел во весь опор, увлекая за собой коня Юлии, которая изо всех сил цеплялась за гриву, зная: если упадет сегодня еще раз, то уж не встанет.

Она попыталась оглянуться: обобранный хлоп так и стоял с развязанным мешком и разинутым в стенании ртом, а Ванда, приподнявшись на стременах, что-то кричала, но Юлия не слышала: от резкого движения у нее снова мучительно закружилась голова, и она только и могла, что склониться на шею коня, желая сейчас одного: чтобы скачка кончилась. Ей было безразлично, куда ехать — лишь бы скорее это кончилось!

10

ДРАКОН И ЕГО СУПРУГА

— Lacruma Christi ! — зычно провозгласил Жалекачский. — Виват lacruma Christi! Прозит!

— Виват! Прозит! — подхватили сидящие вокруг, опрокидывая свои кубки, и Юлия безнадежно опустила голову: кажется, напрасно ожидать, что тосты когда-нибудь иссякнут — как и запасы вина в замке. За что уже только не пили!

Похоже, хозяин видел для себя особенную честь в том, чтобы гости под конец пира были без языка и без ума, а потому то и дело поднимался с кубком или же передавал его кому-то из гостей с обрядным выражением: «В реце пана!» — «Из рук в руки!» — чтобы услышать новый и новый тост. Пили за здравие панов Жалекачских до седьмого колена, за здравие каждого из присутствующих поочередно, а за столом было человек тридцать, кабы не больше, причем каждый из поименованных опять возглашал здравицу в честь хозяина и хозяйки — каждый! — потом за здоровье бывших здесь дам и девиц — по счастью, чохом, — потом пришел черед всех пястов , всей шляхты, всего духовенства, войсковых, палестры… Наконец пришла очередь латыни, которую отменно знали все католики: на латыни провозглашались тосты за благополучие отечества, за славу его и тому подобное; наконец, за раны Христа, за муки Христа, теперь вот — за слезы Христовы… И что будет потом?!

Заметив, что хозяин устремил на нее налитый кровью взор, Юлия поднесла свой кубок ко рту, изобразила глоток и отставила по-прежнему полный всклень, под прикрытие немалой поросячьей головы, одной только и оставшейся на блюде среди развалин каши и ломтиков репы. Сидевший напротив шляхтич давно уже скользил по этой голове алчным взглядом, и Юлия заранее примерялась, куда будет прятать свой нетронутый кубок, если падет ее последний бастион.

Какое же пьянство, обжорство, какое неряшество! Обглоданные кости, лужи вина… И это — дом польского дворянина! Что ж за радость без конца наполнять желудки да изрыгать выпитое и съеденное? И на некий сладостный миг Юлия вдруг как бы унеслась отсюда, как бы вернулась в не столь далекую еще пору жизни в родовом Любавинском имении, на Волге, когда в праздники на широком барском дворе собирались хороводы, звенели песни, играл пастуший рожок и шла веселая пляска; угощение, раздавались подарки… Для соседей-помещиков, а случалось, и приезжих из столиц, устраивались празднества с иллюминациями, фейерверком, домашним оркестром и хором певчих в саду.