|
Она не заметила, что Адам следовал за ней, пока он не заговорил. – Я не вынесу этого! – завопил он. – Когда ты согласилась признать меня своим сеньором, ты согласилась и с тем, что я человек Генриха. Что связывает тебя с Людовиком? Что заставляет тебя рыдать и спорить всякий раз, когда я собираюсь предпринять что нибудь против него? От звука голоса Адама Джиллиан подпрыгнула, словно он огрел ее плетью, но слова его показались ей бессмысленными. – Людовик? – пробормотала, задыхаясь, она и повернулась, прижавшись спиной к стене. – Какой Людовик? – Ты с ума сошла? – взревел Адам. – Ты принимаешь меня за идиота, полагаешь, что можешь скрыть от меня свои желания, притворяясь, что не знаешь, о ком идет речь? Я говорю о французском принце. – А какое отношение французский принц имеет к нам с тобой? – взвизгнула Джиллиан, совершенно потеряв голову от ярости Адама и своих собственных страхов. – Какое мне до него дело? Если я рыдаю и спорю, то это только для того, чтобы ты не уезжал на войну. Да провались твой Людовик в ад!!! Меня не волнует, если они все подохнут от чумы – Людовик, Генрих, Пемброк, Годфри! Все! Все! Только пусть перестанут отнимать тебя у меня! На этот раз не было ни скромно потупленных глаз, ни тихого извиняющегося бормотания, ни оправданий. Даже Адам не мог увидеть и тени притворства в обнаженной ярости слов Джиллиан. В это мгновение Адам вспомнил все, в чем уверяли его Джеффри, мать, Джоанна, и он понял, каким был ослом. Джиллиан действительно противилась захвату Вика и Бексхилла, но только потому, что эти замки не сдались бы без войны. Когда Адам мог достичь своих целей мирными средствами, Джиллиан всегда помогала ему, поощряла его со всем пылом. Более того, несколько раз, когда Адам намеревался применить силу, чтобы поставить на колени ее людей, она показывала ему, как сделать так, чтобы они добровольно принесли присягу, что было гораздо полезнее в борьбе с Людовиком, чем подчинение непокорных людей силой. Джеффри, как всегда, попал в точку. Джиллиан не имела политических пристрастий. Когда в голову его вместе со словами Джиллиан проникла эта мысль, Адам застыл, как вкопанный. – Любовь моя, – сказал он тихо, но голос его уже задрожал от смеха, и он крепко прижал ее к себе, – это очень негуманно с твоей стороны желать чумы милому ребенку двенадцати лет от роду и старику, который любил моего отца и любит меня и, хоть и призывает меня на военную службу, сделает все, чтобы защитить меня. Остальным, пожалуйста, по мне тоже пусть и Людовик, и Годфри подхватят чуму и сдохнут, покрывшись гнойными язвами и истекая кровью. – Ладно, – сказала она, улыбаясь сквозь слезы, – пусть те, кого ты любишь, обойдутся без болезней, но я не могу любить их, когда ты оставляешь меня, чтобы служить им. Клянусь, я буду их любить всякую минуту, когда мы будем вместе. Адам сжал ее крепче, потом ослабил хватку, но почувствовал дрожь ее тела и понял все. – Тогда, чтобы завоевать твою любовь к тем, кто любит меня, я оставлю тебя при себе еще на несколько дней. Я должен ехать на север, а Людовик, знаю, в Дувре, так что путь мимо Лондона не очень опасен. Что ты скажешь на то, чтобы проводить меня до Хемела? Джеффри тоже наверняка вызвали в Маунтсорель. Для Джоанны, у которой уже большой срок, будет лучше, если ты окажешься рядом. Мать настаивала, чтобы она осталась в Роузлинде, но Джоанна отказалась. Она хочет, чтобы сын Джеффри родился в его замке. Тревога Джиллиан наполовину утихла, когда она поняла, что не останется одна. Полностью избавить ее от беспокойства, конечно, ничто не могло, но, зная, что сможет поделиться своими тревогами с Джоанной и поддержать или чем нибудь помочь ей, Джиллиан могла уже подавлять время от времени вспыхивающие приступы ужаса, которые продолжали мучить ее. Последние несколько дней в Тарринге забот у нее было по горло. |
