Однако устроившегося поспать на скрипящем при каждом движении кресле Леонида внезапно пронзила мысль, заставившая похолодеть кровь в жилах: «Вне зависимости от характера поминок по усопшему — плачут на них или смеются, — в основе их есть страх, и не столько перед смертью, сколько перед самим покойным». И теперь его опасения приняли, как ему показалось, реальные очертания нереальной опасности — с глазу на глаз встретиться здесь со Стасом, больше не принадлежащим миру живых. Преодолевая дрожь, стараясь не смотреть по сторонам, словно это могло спровоцировать его встречу с покойником, он схватил со стола недопитую бутылку и присосался к горлышку, жадно глотая обжигающую жидкость, пытаясь заглушить страх водкой, побыстрее затуманить сознание.

Сегодня восьмой день, если считать с последнего визита Кузьмы, продукты, как ни растягивал, закончились еще вчера, и я решился: ночью схожу к нему домой и узнаю причину отсутствия. Не ведаю, что с ним могло произойти: заболел, а может, еще хуже… Это «хуже» включает в себя слишком широкий спектр предположений, но все они сводятся к одному: Кузьма мне больше не сможет помочь. Почему же я тогда иду к нему домой, подвергаясь дополнительному риску, а не спешу поскорее покинуть этот город, такой же негостеприимный, как и те, что встретятся мне в дальнейшем? Что тянет меня к нему в полуподвал? А почему бы мне не остаться здесь еще на некоторое время?

Подземелье мне подарило чувство безопасности, которое я не испытывал уже несколько десятилетий. Прежняя жизнь вынуждала быть постоянно готовым бросить все и бежать, избегать личных привязанностей, всего того, что делало потенциального беглеца уязвимым. Ведь когда я, прожив длительное время под чужой фамилией, уверовал в свою безопасность, злой рок в одно мгновение разрушил десятилетиями создаваемый уклад моей новой жизни, построенной на чужой биографии. А здесь дни, похожие один на другой, неразличимые между собой, дарят мне покой и тишину, чего я был лишен длительное время.

Посмотрел на календарь, который исправно веду, — сегодня 29 июня 1941 года, я пробыл здесь уже больше месяца. Удивляюсь сам себе — зачем мне нужен календарь, ведь времени под землей не существует?

В первое время, живя под землей, я не мог дождаться, когда придет Кузьма, и вместе с ним поднимался ночью на поверхность, чтобы хоть с полчаса подышать свежим воздухом, полюбоваться ночной темнотой, которая ничто по сравнению с мраком подземелья. Да и разве это темнота — при свете луны в преддверии июньских ночей? И настоящей тишины на поверхности не существует. Впоследствии я совершал прогулки все реже, пока не осознал — они мне не нужны.

Я надел новый костюм, который вместе с другими вещами купил для меня Кузьма, поскреб лицо опасной бритвой, сняв растительность, — решил, что с бородой я буду больше привлекать внимание милиционеров и прохожих. Посмотреться в зеркало при свете «летучей мыши» и реально оценить себя — непростое дело: здесь все становится загадочным, таинственным, даже моя исхудавшая от недоедания физиономия. Отражение в зеркале — чужое лицо. Дай Бог, чтобы я действительно стал неузнаваем, тогда и от преследователей удастся уберечься. В розыск меня давно объявили, но не думаю, чтобы здесь моя особа привлекала к себе внимание. Скорее всего, гепеушные ищейки предполагают, что я просочился мимо их соглядатаев и укатил в дальние края.

С собой захватил фанерный чемоданчик, в который сложил немногочисленные пожитки: еще один, светлый, костюм из парусины и пару смен белья. На прощание сделал обход подземелья, тайну которого я так и не разгадал. Возле прохода в канализационную сеть разделся донага, чтобы не испачкать вещи, спрятал все в чемодан.