— Вы все о мире, — махнул рукой тот, что посещал модный философский кружок. — Проблемы мира — наши собственные, индивидуальные проблемы.

— Только в том случае, — сказал я, — если наши индивидуальные проблемы тесно связаны с проблемами мира. И вообще, если бы во всем был виноват господь бог, он не допустил бы разбирательств своей вины!

Я намекал на политический заговор, промывку мозгов и террор. Подспудный смысл моей реплики, конечно, никто не понял, но она послужила новой костью. За нее дружно уцепились спорщики.

— Пойдем отсюда, — потащил меня Макилви. — Человек разумный повсюду уже заменен человеком, болтающим о разуме, и это невыносимо.

Мы протискались в дальний угол зала. Там можно было спокойно угоститься и спокойно поговорить — под гомон возбужденного сборища. Макилви торопился надраться.

— Здорово ты пристукнул этого паразита, — похвалил он, опрокидывая порцию виски. — Если бы ты этого не сделал, сидеть бы тебе сейчас в кутузке!

— Они не остановятся на полпути. Поэтому я поскорее хотел бы удрать с острова.

— Я помогу, — сказал Макилви, — только признайся честно: на кого ты работаешь? Все останется между нами, клянусь памятью своей матери.

— Парень, — сказал я, — я тебе верю, как никому здесь, потому что ты сам добрался до многих истин. Как, по‑твоему, кого я могу представлять?

— Не знаю. Может быть, Москву. Может быть, Ханой. Но не исключено, что и какую‑нибудь Прагу.

— Если бы я выполнял волю хотя бы одной из этих столиц, ты бы давно об этом пронюхал. Но я приехал просто от скуки, и ты это знаешь, потому что следил за мной сам и через своих людей.

— Пожалуй, — согласился Макилви. — Моим шефам повсюду мерещится КГБ. Им это выгодно — помогает обтяпывать грязные делишки. Нынешний вор громче всех вопит о воровстве.

Мы выпили на брудершафт.

— Дела принимают скверный оборот, и я бы тоже желал выйти из игры, — сказал Макилви. — Если ты не против, можно завтра сесть на корабль. Плевая посудина, но дотянет нас прямиком до Сингапура…

Я пожал ему руку.

— Говорят, раньше лицедеи все же молились какому‑то богу, — продолжал, раздражаясь, Макилви, — теперь они лгут перед любым алтарем. Они лгут другу, жене, самим себе. Особенно самим себе. И это удел всех, кто теряет последнее пристанище святого. Я не хочу походить на них, нет… Образовался новый вид человека‑паразита, достойного физического уничтожения. Куда ни посмотри, трусы и прихлебатели. И разве только насилие довело их до полной потери совести и достоинства?..

Хорошие отношения с Макилви были мне выгодны. Я поддакнул.

— Уж не знаю, вера ли тому причиной или культ благородства, но раньше люди имели стыд и совесть. Теперь бог — цель, и никто не стыдится, добиваясь ее. Ни стыд, ни честь не признаются более за первое достоинство человека. Чего мы хотим, если оболган суд, в который бы добровольно пошел современный человек?.. Но без высшей идеи все равно не обойтись — без кумиров человек невозможен. Страх и растерянность перед грядущим породят культ, который оправдает ничтожество. Мы повсеместно движемся к новой деспотии. И то, что деспоты скрываются за фасадами конституций, ничего не значит.

— Год от года мы все громче кричим о демократии, и год от года ее все меньше. Я спрашиваю, кто хозяин положения?..

Макилви кусал губы.

— Множество заезжих типов с нефотогеничным прошлым. Обилие новых людей, новых контор, и всюду — сговор… Ты знаком с Оренгой?.