В узкую щель вверху падал сноп живого света. Впрочем, он и умирал там, в вышине…
«Если природа не содрогнулась, когда я раздавил насекомое, она не содрогнется, когда в муках погибнет последний из людей…»
— Солнце — вот символ высшей справедливости!..
Я произнес это вслух. И собирался продолжить мысль, но как раз увидел своего противника. Жалкую тень. Заморыша.
В голову ударила ненависть и презрение: ничтожество угрожает Спасителю! Отступить назад, укрыться за выступом скалы, сдернуть с плеча автомат и — всадить в негодяя очередь…
Но я не был уверен, что за мной не наблюдает еще кто‑либо. Держит меня на мушке, притаившись в темных углах пещеры. Тут, за обломками камней, могли прятаться и другие бандиты. Все они были теперь для меня бандитами. Но главное было не в этом, — все они отныне были моими рабами и я не смел гневаться на них без достаточной причины.
Я сделал еще несколько шагов вперед. Я не боялся, ни капельки не боялся, уверенный в божественной силе, охранявшей меня для великих свершений.
Тень придвинулась, ловкие руки отобрали автомат и фонарь. В лицо, ослепив, ударил электрический свет.
— Снять противогаз!
Я опустил маску с очками на подбородок.
— Я пришел спасти вас, дети мои, — торжественно сказал я. — Соберитесь все, сколько вас здесь осталось, и я скажу слово, дарованное мне свыше!..
— На кой они нам, твои слова? — хрипло сказал заморыш, светя мне в лицо. — Все слова давным‑давно сказаны, и больше нет таких, которые стоило бы послушать…
— Раб, — перебил я нетерпеливо, — ты не осознал безнадежности своего положения и ропщешь!.. Я скажу слова, какие вы никогда не слыхали и какие дадут вам силы жить новой жизнью…
— Игнасио, — крикнул человек в темноту, — подойди сюда! Мне попался проповедник или идиот! Короче, не по моей части!
Почти тотчас появилось еще одно существо, которое тоже не упало передо мной на колени.
— Лицо человека мне знакомо, — услыхал я голос. — Вы Фромм, не так ли?
И тогда я узнал голос — без удивления.
— Ты Игнасио Диас?
— Память — не рыба, она не дохнет, даже когда нас выволакивают из родной стихии.
— Все дохнет, — возразил я, потерявшись в темноте, потому что Игнасио выключил фонарь. — У меня нет прежнего имени. Все опозорило себя. И теперь преступление — хранить что‑либо из того, что было…
Я говорил машинально, а во мне все клокотало от ярости. Между этими невеждами существовали прежние связи — вот что бесило. Я, пророк, призван был вывести людей из мрака забвения, призван был поднять их, упавших на самое дно жестокости и безверья, полностью озверевших и потому только преодолевших невыносимые лишения. А эти непочтительные типы жили какой‑то своей надеждой. Не той, какую я нес им, а своей. О, я тотчас почувствовал все это!
— Бог оставил человека между инстинктом и разумом, — сказал я, ожидая ропота и решив подавить его любой ценой. — Можно было идти к богу, пользуясь разумом, но мы поставили на инстинкты, и теперь надо до конца превратиться в зверя. Надо сжечь и уничтожить все, что было создано! Прежде всего книги. Надо убить всех, кто полагается на разум!..
Это было не вполне то, что я хотел доверить моему стаду. Но я проверял, насколько они способны к самоотречению и послушанию. Я, пастырь, провоцировал их, чтобы поразить молнией, в случае если они были заражены порчей…
— Фромм, вы ли это? — услышал я в ответ еще один голос. Я тотчас узнал и его. Узнал с раздражением, потому что он вызывал из небытия то, что подлежало небытию. |