В грузовике прибавлялось пассажиров. Немного подумав, брали и того, кто на него показал:

— Для количества!

Ради этого количества, но в явный вред качеству в грузовик швырнули бедного Яшку.

Секретарь исполкома Лев Фельдман, представительная фигура с необъятным животом, на котором болтался в кобуре револьвер, подкатил на автомобиле к бирже и вышел к буржуазии. Сытно икнув, заверил:

— Если вы, господа кровопийцы, ждете страшных действий, то не ошибаетесь. Подумайте об себе и об ваших детях, внесите гелд своевременно, можно золотом и другими бриллиантами. Для ваших буржуйских запасов пятьсот миллионов — пустяк, тьфу! — Товарищ Фельдман смачно сплюнул на пол. Походив по сцене вперед-назад, Фельдман остановился, что-то вспомнив. — Так вот-с, гидры, не рассчитывайте снять деньги со своих счетов в банке. Что было там — сегодня все нами реквизировано. Ищите в своих сундуках.

Иначе мы вас с товарищем Северным — ик! — загоним под ноготь, мать вашу разэтак!

Товарищ Северный, блондин с лихорадочно горящими глазами, являл собой ярко выраженный тип шизофреника и полную преданность делу революции. Без сна, без отдыха, подрывая остаток здоровья, он носился по Одессе в автомобиле, производил обыски, выемки и аресты, допрашивал и, показывая пример несгибаемой воли, ходил лично расстреливать.

«Под ноготь» загоняли штабелями, засыпали землей и старательно утрамбовывали. Идеи Ленина побеждали!

Новый, счастливый мир хотели создать многие. Даже поэт Волошин вызвался участвовать в комиссии по организации празднования 1 Мая. Но гордый пролетариат отверг его буржуазный порыв. Более того, в газетах было напечатано, что «всякие примазываются, навроде безыдейного поэта Волошина».

Отвергнутый поэт прибежал спозаранку к Бунину и спрашивал полезный совет:

— Может, написать в «Известия» достойный ответ?

Бунин усмехнулся:

— Попробуйте…

И вот без помощи добровольца Волошина в четверг 1 мая революционный город был украшен флагами, призывами и лубочными плакатами. На углу Дерибасовской и Екатерининской внимание Бунина привлекли две красочные картины. На одной под цифрой «1918» были изображены буржуй и немец, стоявшие на чреве валяющегося рабочего. На соседнем плакате красовался год «1919». Под этими цифрами были намалеваны солдат и рабочий, попиравшие корчившегося в муках буржуя.

— Рисуют эти плакаты не сами пролетарии, — с горечью произнес Бунин, — а молодые художники из интеллигентных семей. Понимают ли, что творят?

— Молодо-зелено, — уронила Вера. — А вот когда такие, как Волошин, с сединою в голове, начинают заигрывать с новой властью, воспевать «красную революцию», — это беда настоящая…

— Удивляться нечего! Среди журналистов, литераторов и прочих шарлатанов от культуры столько продажных, что диву даешься! За чечевичную похлебку продаются! Еще будут взахлеб воспевать «славных сынов народа» Троцкого, Свердлова, Ленина, кого хочешь… Убийства восславят как подвиг. И самое страшное — чернь обязательно поверит им…

Под нудным мелким дождем продолжала идти скучная демонстрация. Люди рабочего вида с красными и черными флагами, размалеванные «колесницы» в бумажных цветах и лентах, на которых актеры и актрисы пели песни, поэты выкрикивали «революционные» вирши.

Вернувшись домой, Бунин записал в дневник:

«„Левые“ все „эксцессы“ валят на старый режим, черносотенцы — на евреев. А народ не виноват! Да и сам народ будет впоследствии валить все на другого — на соседа и на еврея: „Что ж я? Что Илья, то и я.