Вопреки усилиям организаторов, веселья в Одессе не получилось. Да и какое может быть веселье, когда из многих домов арестовали близких людей, каждый день расстреливают десятками и продолжают арестовывать сотнями…

И точно, даже в этот «праздничный» день адская машина продолжала работать вовсю. Газеты и прежде печатали списки расстрелянных. Исключением не стало и 1 мая. На следующий день газеты вновь сообщили о «пролетарском правосудии» — двадцать шесть несчастных, в том числе и больной Яша, пострадавший за любовь к большевикам, получили пулю в затылок. Если верить газетным сообщениям, к стенке ставили за принадлежность к Союзу русского народа (это было самым страшным преступлением), за дружбу с Пуришкевичем, за сочувствие Добровольческой армии, за саботаж, за монархические настроения, за спекуляцию (продажу собственных штиблет), за хранение контрреволюционной литературы (например, роскошные издания «300 лет рода Романовых» или «Царская охота») и даже «за активное участие в охране самодержавного режима». Под последнее обвинение подпали все чиновники, служащие полицейского управления, железнодорожники и все прочие, кто не понравился новой власти.

Лето вошло в силу. Днем ели сухую тарань, ночью дрожали от страха. Над Одессой гордо реял красный флаг. Пахло трупами.

— Ян, меня поражает язык революции, — сказала Вера. — Тон газет неимоверно груб. Приказы, касающиеся буржуев, в самых оскорбительных тонах… В газетах вообще сплошная ругань. Слово «сволочь» стало техническим термином: «золотопогонная сволочь», «деникинская сволочь», «белогвардейская сволочь».

— А чего ты ждешь от этой рвани? Каково мышление, таков язык их и таковы деяния. Хамство, невежество, зависть к интеллигенции, желание унизить гложут их.

Среди прочих приказов был опубликован один, особо праздничный: под угрозой страшных кар (расстрел, что ли?) всем обывателям запрещалось пользоваться электричеством. Исключительное право на это благо цивилизации получали лишь члены большевистской партии.

У беспартийных, населявших Одессу, керосина не было. Город погрузился в темноту.

В порту, как во всех портах мира, жизнь шла веселая. Вовсю торговали валютой — долларами, марками, пиастрами, фунтами, николаевскими рублями.

Здесь же можно было снять барышню на час или на ночь. Плата была символической — стоимость фунта сухой тарани. Зато продукты питания нельзя было достать ни за какие деньги. Голод становился все страшнее. Наиболее отчаявшиеся включали в меню кошек и собак, приговаривая: «Чтобы так Ленин с Троцким питались!»

Бунины пришли в порт. Они провожали Цетлиных, отплывавших в Константинополь. Рейд был пустынным. Иван Алексеевич невольно залюбовался прекрасными красками дальних берегов, крепкой синей зыбью моря и легкими белыми облаками, скользившими на краю горизонта.

— Прощайте, — сказала Мария Самойловна. — Жаль, что вы не послушались нас. Через неделю-другую вместе были бы в Париже. В отличие от России там живут нормальные люди и жить можно хорошо. Фондаминский устроил бы паспорта, деньги я дала бы. Толстой уже вещи собирает…

Бунин отрицательно покачал головой:

— Я не могу бросить Юлия…

— Но Юлий в Москве, а вы в Одессе! — в сердцах сказала Цетлина. На мгновение задумалась, потом что-то негромко сказала супругу. Тот согласно закивал:

— Да-да, конечно! — Он полез в дорожную сумку, достал увесистый холстяной мешочек, протянул Бунину: — Держите, тут десять тысяч…

Вера заплакала, Бунин сдержанно благодарил.