Зато Германия, страдавшая от разрухи и социальных беспорядков, жаждала фюрера, и она в конце концов его обретет.

Четвертого апреля Вера Николаевна продолжала записи в дневник:

«Неделя в Париже. Понемногу прихожу в себя, хотя усталость еще дает себя чувствовать. Париж нравится… Устроены превосходно. Хозяева предупредительны, приятны и легки, и с физической стороны желать ничего не приходится, а с нравственной — тяжело. Нет почти никаких надежд на то, чтобы устроиться в Париже. Вероятно, придется возвращаться в Софию. За эту неделю я почти не видела Парижа, но зато видела много русских. Только прислуга напоминает, что мы не в России…

Толстые здесь очень поправились. Живут отлично, хотя он все время на краю краха. Но они бодры, не унывают. Он пишет роман. Многое очень талантливо, но в нем „горе от ума“. Хочется символа, значительности, а это все дело портит. Был Шполянский… Уверяет, что в Софию нам возвращаться не придется».

Роман А. Н. Толстого — «Хождение по мукам».

Седьмого апреля у Цетлиной был день рождения. Накануне она проявила трогательную заботливость:

— Верочка! Посмотрите вот эти платья… Они почти новые. Может, вам что-то подойдет из них? Сиреневый цвет вам к лицу, право.

Сгорая от стыда, впервые в жизни Вера Николаевна надевала на себя чужие платья. Не ради себя, ради хозяйки. Завтра у нее будет «весь русский Париж». Зачем же своей бедностью оскорблять изысканное собрание?

Беглецов перегоняли идеи. Князь Георгий Евгеньевич Львов созвал «конфиденциальное совещание». За большим обеденным столом с роскошными закусками и напитками уселись Бунин, Толстой, Михаил Осипович Цетлин.

— Господа! — торжественно произнес князь. — Поздравляю — вы назначаетесь редакторами рождающегося на благо отечества издательства. Оно будет находиться в Берлине. Его капитал — восемь миллионов! Нет, нет! Благодарите не меня. Деньги — Михаила Осиповича. Поднимем бокалы за его здоровье!

Бунин не успел порадоваться, как пришла пора разочаровываться.

Потирая носовым платком томпаковую лысину, князь Львов смущенно произнес:

— Иван Алексеевич, я чувствую себя крайне неловко. Но… издательское дело, кажется, вылетело в трубу. Цетлин отказался дать деньги. Между нами, — Львов склонился к уху Бунина, хотя в комнате никого не было, — причина в графе Алексее Николаевиче. Он на подозрении… Большего я сказать не могу! И это — тсс! — между нами.

Бунин усмехнулся:

— Трест «Бунин, Толстой и К°» лопнул, не успев родиться. Признаться, я даже не огорчился, ибо привык к нашему российскому прожектерству и трепотне.

Он вышел на улицу и отправился восвояси — на рю Фэзенари. И тут случай приготовил ему любопытную встречу.

Возле роскошного подъезда дома 118, уставленного кадками с пальмами, на ковровой дорожке, застланной на мраморные ступени, стоял невысокого роста некрасивый человек. Он держал в руках фетровую шляпу и не торопился войти в подъезд, уставившись немигающим взором в приближавшегося Бунина. Вены на лбу человека надулись, кожа лица была плохой, сероватого цвета, волос на голове редок, так что проглядывал шишковатый череп.

Бунин узнал человека. Это был знаменитый убийца-террорист Савинков, помощник военного министра во Временном правительстве.

Савинков с неуместной ухмылкой произнес:

— Мое почтение гордости российской литературы! — Чуть помедлив, протянул руку. — Мне нравятся ваши стихи, а проза… Литература должна провозглашать высокие идеи, а в ваших книгах я идейности, простите, не обнаружил.

Бунин усмехнулся:

— Борис Викторович, для вас все идеи, как понимаю, заключаются в коробках.