— Ну, прежде всего вы оба происходите из древних дворянских родов, — заметила Вера Николаевна.

— Более того, оба принадлежим к деревенскому помещичьему кругу, одинаково сильно привязаны к старинному укладу, к сельской жизни.

— И я слыхала, что Толстой никогда не затруднялся употреблять мужицкие слова. — Вера Николаевна рассмеялась.

— Ты меня решила подцепить? — Бунин шутливо погрозил супруге пальцем. — Согласен, что и тут с великим старцем у нас есть нечто родственное. Тем более что в деревенском быту эти «неприличные выражения» считаются вполне приличными. Пожалуй, забавней иное: Толстой много размышлял о смысле жизни, о ее суетности, с ненавистью относился к насильственным способам перемен в жизни общества. Лев Николаевич никогда не стремился делать карьеру. И вообще не видел смысла в государственной службе. С ироническим презрением смотрел на сложившиеся мнения, за что ему немало попадало от бездарных критиков. И все это можно сказать про меня.

Пока Бунин рассуждал таким образом, Рощин, молча расправлявшийся с паровой осетриной, произнес:

— Я бы сказал, что у вас и литературные вкусы во многом общие.

Бунин, увлекшись волновавшим его разговором, кажется, забыл про ужин и с горячностью воскликнул:

— Не «во многом» — во всем! Это, кстати, я давно подметил: мы восторгаемся одними и теми же писателями, а если неприемлем — единодушно. Так, восхищаемся Лермонтовым, Державиным, Пушкиным, Лесковым. Не воспринимаем, к примеру, Достоевского, хотя никогда не отрицали его дара. А Чехов? Толстой, как и я, всегда полагал его никудышным драматургом. То же относится и к самому Шекспиру.

— Тут есть о чем поспорить, — важно произнес Зуров.

— Спорь не спорь, но у нас такие привязанности и отталкивания.

Вера Николаевна добавила:

— Помнится, Лев Николаевич не воспринимал всяких модернистов в искусстве. Тут ваши взгляды опять совпадают.

Галина вдруг звонко расхохоталась:

— И как же можно серьезно относиться, к примеру, к футуристам, которые мажут себе лицо краской и в нелепых одеждах появляются на публике?

— А почему их надо осуждать? — пробасила Магда.

Бунин насмешливо взглянул на собеседницу:

— А почему я должен восторгаться ими? Если бы этим чудачествам они предавались где-нибудь в глухом лесу, где, кроме дятлов, их никто не видит, — пожалуйста, развлекайтесь! Но они выступают с разными «литературными манифестами», развращают публику нелепыми взглядами.

— Хотя их, с позволения сказать, творчество не имеет к литературе ни малейшего отношения, — заметила Вера Николаевна.

— Безусловно! — Бунин налил себе белого вина. — Но самое главное, что нас роднит с Толстым, — это отвращение к любым формам жестокости.

Зуров хмыкнул:

— Вы хотите сказать, что добрым было отношение Толстого и к Софье Андреевне? Разве это не жестоко — подвергать мать громадного семейства разным философским экспериментам, отказываться от громадных гонораров, необходимых для поддержания дома? Тогда лучше было бы Толстому оставаться без супружества.

Вера Николаевна вдруг поддержала Зурова:

— А история с завещанием Льва Николаевича? Софья Андреевна боялась остаться на старости лет с громадной семьей без средств к существованию.

Бунин усмехнулся, повернул голову к Магде и Галине:

— Ну, девицы-красавицы, почему вы молчите? Скажите, что Толстой был крайне жесток, когда, к примеру, восставал против того, чтобы его милейшая супруга не таскала по судам за потравы на полях крестьян, за порубку леса, за кражи.