|
Что толку, что эти безобразия неизбежны, коли решился вести деревенское хозяйство! Пусть мужик, у которого дома пять-шесть голодных детишек, сидит по милости графини в тюрьме. Сам заслужил! Не посягай на чужое. Для Софьи Андреевны, может, всякая копеечка дорога. Ей, может, надо новый граммофон купить. А сколько он стоит, ведаете? То-то и оно, дорого стоит. Да платья надо сшить, а в Париже знатные мастера ох как недешево берут. А как смертельно «оскорблял» Толстой супругу, когда не позволял слуге выносить свое ночное судно! Софья Андреевна, понятно, сама за собой такую работу не делала, вот муж и ставил ее в дурацкое положение. Он не желал пользоваться рабским трудом, а Софья Андреевна не могла существовать без поваров, горничных, прачек. Вот и закатывала графиня истерики, на потеху всей Ясной Поляне неслась на станцию — повторять подвиг Анны Карениной, а еще трижды изображала утопленницу в пруду. Там, правда, воробью по колено, но главное — чтоб сраму больше было. Так что, вы правы, не жизнь у нее была — каторга. И эту каторгу устроила сама — и для себя, и для Толстого.
— А как же история с наследством? — не унимался Зуров. — Разве порядочный поступок — оставить жену и детей без литературных гонораров? — Ну конечно же, как же стали бы жить без папенькиных громадных доходов его «малолетки», которым за сорок перевалило. Бедняжки, — Бунин не без ехидства состроил печальную мину, — кто бы их стал содержать! Впрочем, пора ужинать…
Южные сумерки наступили как-то сразу. Ярко зажглись крупные звезды. Засветив яркую керосиновую лампу, Вера Николаевна поставила ее перед Буниным: — Почитай для нас, пожалуйста, Ян! Чистым и сильным голосом, которому позавидовал бы хороший актер, Бунин стал читать кое-что из отмеченного им прежде: — Итак, Софья Андреевна учение Толстого «ненавидела всеми силами души: не говоря уже о том, что оно стояло в полном противоречии с ее любовью к семье и к материальным условиям жизни, оно, это учение, отнимало у нее душу любимого человека и ставило преграду между ним и ею. Оставшись изолированной среди толпы поклонников Толстого, она ожесточилась и при малейших намеках на толстовские идеи считала необходимым возражать. Насмешки Толстого, его протесты, его отзывы о семье, браке и женщинах действовали на нее вызывающе и заставляли со своей стороны, не стесняясь ничьим присутствием, доказывать противоречия толстовских идей и смеяться над ними. При этом ее самоуверенность, на которую жаловался Толстой еще в первые годы после женитьбы, развилась до невероятных размеров. Полное неуважение к идеям „великого“ Толстого шокировало его благоговейных последователей и не могло не действовать на него самого». Все сидели притихшие, с интересом и наслаждением внимая чтению. Пахло хвоей и горными цветами. — А дальше, Ян? — сказала Вера Николаевна. — «В доме Толстых, в счастливой и светлой Ясной Поляне начался ад. Несчастная женщина потеряла над собою всякую власть. Она подслушивала, подглядывала, старалась не выпускать мужа ни на минуту из виду, рылась в его бумагах, разыскивала завещание или записи о себе и о Черткове. Она потеряла всякую способность относиться справедливо к окружающим. Время от времени она бросалась в ноги Толстому, умоляя сказать, существует ли завещание. Она каталась в истериках, стреляла, бегала с банкой опиума, угрожая каждую минуту покончить с собою, если тот или иной каприз ее не будет исполнен немедленно… Жизнь восьмидесятилетнего Толстого была отравлена. Тайно составленное завещание лежало у него на совести. Все время он находился между не вполне нормальной женою и ее противниками, готовыми обвинить больную женщину во всевозможных преступлениях. Ее угрозы самоубийством, хотя и сделались явлением почти обыденным, всегда держали его в страшном напряжении. |
