Гитлер обвинял Сталина в безудержной гонке вооружения. Советская печать писала о грядущей войне как о неизбежной.

Бунин не мог смириться с изгнанием, как не может смириться с мыслью человек, приговоренный к пожизненной каторге.

Над рабочим столом Ивана Алексеевича, укрепленная кнопкой, уже начала желтеть страничка рождественского стихотворения, преподнесенного ему Лоло.

На заре изгнаннических дней

Мы судьбе бросали гордый вызов,

Были мы отважней и сильней,

Не боялись тягостных сюрпризов.

Но судьба гнала надежду прочь,

Удушала грезы и мечтанья.

И темнела беженская ночь,

И томили вечные скитанья…

Годы шли. Мы начали роптать,

И душой, и телом увядая…

В сердце страх прокрался, точно тать,

Вслед за ним ползла тоска седая.

Голова давно уж в серебре,

И не тешат праздничные трели,

Мы горим на беженском костре,

Но еще как будто не сгорели…

Спим — и видим милый отчий дом, —

Из тюрьмы воздушный строим терем,

Все еще чего-то жадно ждем?

Все еще во что-то страстно верим?

Каждый год на празднике чужом

Мы грустим — непрошеные гости.

Веселясь, мы неискусно лжем.

Если пляшем — пляшем на погосте.

Наступает наше Рождество —

Старый стиль мы чтим благоговейно.

Будет скромно наше торжество, —

Мы его отпразднуем келейно.

Пусть полны задумчивой тоски

Наши речи, ветхие одежды,

На убогой елке огоньки…

Но в душе живут еще надежды!..

Мы глядим на беженскую елку, —

Вспоминаем старую Москву,

Рождество… Я плачу втихомолку,

Опустив усталую главу…

«Может, хватит нам плакать втихомолку, — думалось Бунину. — Махнуть рукой на все да укатить в Россию! Киса Куприна призналась: „Я ходила в советское посольство, хотим с отцом домой уехать“. Ей намекнули: „Передайте отцу: советская власть дорожит литературными талантами. Мы вернем Александру Ивановичу его имение в Гатчине, издадим собрание сочинений“.

Но как сделать первый шаг? Прийти на рю де Гренель и заявить в посольстве „Жить без России не могу!“? А если дадут от ворот поворот? Вспомнят „Окаянные дни“…

Куприн, конечно, куда злее против Советов писал, да ведь он совсем больной, чего с него возьмешь? Хорошо, если мне откажут здесь. А каково, если пустят в Москву, а там и расправятся? Впрочем, это сомнительно. Все-таки нобелевский лауреат, писатель с мировым именем. Однако уверенности нет в своей безопасности. А что станет с Верой, если мне припомнят старые грехи? Потом, советская цензура свирепствует… Нет, надо еще подумать. Толстой правильно учил: „В случае сомнений — воздерживайся!“»

И вдруг случилось нечто невероятное.

В ноябре тридцать шестого года Бунин вернулся в Париж после своего пребывания в Праге. Там прошли его литературные вечера. Как и всегда, чествовали словно героя: кино-и фотосъемки, портреты в газетах, десятки интервью, сотни автографов, выступления на радио, цветы, шампанское… Короче говоря, восторг и триумф!

И тем более жутким стало происшествие в германском городе Линдау. Там фашистские таможенники подвергли его настоящим издевательствам — раздевали, держали почти голым на каменном полу и сквозняке, а потом долго водили по городу под проливным дождем.