В прессе началась настоящая буря против насилия над знаменитым русским, а Бунин люто возненавидел гитлеровцев.

И вот вскоре после этих переживаний судьба приготовила ему нежданный сюрприз.

Бунин зашел в оживленное парижское кафе. Вдруг гарсон принес ему записку. Бунин узнал почерк и не поверил глазам: «Иван, я здесь, хочешь видеть меня? А. Толстой».

Застучало громко сердце, ушли все прежние обиды. Бунин поднялся и направился в ту сторону, которую указал гарсон. А Толстой уже торопился навстречу. Бунин сразу заметил: Толстой значительно сдал. Похудел, осунулся, волосы поредели. Роговые очки сменились пенсне.

— Иван, дорогой, как я счастлив! Можно тебя поцеловать? Не боишься большевика? Ты вполне еще молодец! — радостно рокотал Толстой. — Почти не изменился, только стал еще красивее и величественнее.

На ходу, то и дело притягивая к себе Бунина за плечо, жарко задышал ему в ухо:

— До каких же пор ты будешь тут сидеть, дожидаясь нищей старости? В Москве тебя с колоколами бы встретили, ты представить себе не можешь, как тебя любят, как тебя читают в России…

Бунин шутливо перебил:

— Как же это с колоколами, ведь они у вас запрещены?

Толстой сердечно забормотал:

— Не придирайся, пожалуйста, к словам. Ты и представить себе не можешь, как бы ты жил. Ты знаешь, как я, например, живу? У меня целое поместье в Царском Селе, у меня три автомобиля! У меня такой набор драгоценных английских трубок, каких у самого английского короля нету… Ты что ж, воображаешь, что тебе на сто лет хватит твоей Нобелевской премии? С твоим характером…

— И склонностью к мотовству! — расхохотался Бунин. — А хорошая жизнь стоит больших денег.

Толстой заговорщицки шепнул:

— Давай встретимся, поговорим по душам! Нам ведь есть о чем поговорить. Так?

И тут же Бунин решил, что другого такого случая уже никогда не представится: к Толстому сам Сталин хорошо относится! Надо наводить мосты. Серьезным тоном негромко произнес:

— Твое предложение мне нравится. Я живу все там же, на Оффенбаховской улице. Приходи ко мне!

Они сели за столик Толстого, выпили по фужеру шампанского.

— Я завтра после обеда вылетаю в Лондон, — сказал Толстой. — Но к тебе приеду на кофе, предварительно позвонив.

Бунин пребывал в тревожном и радостном ожидании.

Поднялись утром пораньше, прибрали в квартире. Вера Николаевна заспешила в магазины. Стол сделали праздничным, украсив его целой батареей винных и коньячных бутылок, изысканными сырами, цветами.

Часы пробили десять, потом одиннадцать, двенадцать…

В грустном молчании приступили к завтраку вдвоем.

Толстой не пришел, не позвонил.

Сдержи он слово — и в жизни Ивана Алексеевича мог произойти крутой поворот.

Милый читатель! Теперь мы знаем много сокровенного, такого, что, казалось, навеки погребено в архивах спецслужб.

Итак, к делу. Будучи крупнейшей фигурой в эмиграции, Бунин постоянно находился под пристальным наблюдением разведок. Если мы пока не располагаем документами «с того берега», то теперь наконец можем рассказать нечто любопытное и вполне сенсационное из того, что касается «этого берега».

В Москву в известное учреждение на Лубянской площади с двадцатых годов поступали донесения и ложились под грифом «Совершенно секретно» на стол руководителей Службы внешней разведки. Информатор в деталях владел обстановкой, ему было известно, что ест, пьет, с кем спит, что говорит Бунин.

Вот, в частности, донесение от 24 июля 1937 года. Информатор сообщает о материальном положении Бунина (значительно приукрашивая его), о том, что его навещают Рахманинов, Алданов, Шмелев, супруги Мережковские, Борис Зайцев с супругой, Надежда Тэффи и другие.