Высокий, с большими залысинами Юрий Терапиано, поэт и критик, рассказал, что получил письмо от Кисы Куприной. Она сообщает: «Нас восторженно приняли на родине, Александра Ивановича всячески чествовали, только пожить ему не удалось долго — болезнь, с которой он покинул Францию, была слишком тяжелой».

Потом переключились на другую тему — о судьбе Марины Цветаевой, спешно бежавшей в СССР за мужем — Сергеем Эфроном, оказавшимся сотрудником НКВД.

— С Сергеем Яковлевичем у меня связана одна очень странная история, — сказал Сосинский и в нерешительности умолк.

— Мы хотим знать вашу тайну, Володя! — нетерпеливо произнесла Тэффи.

— Хорошо! — Сосинский тряхнул каштановыми волосами. — Как вы знаете, с Мариной Ивановной и Эфроном я был близко знаком. Еще с двадцать пятого года, когда они жили на квартире моей будущей тещи Колбасиной-Черновой…

— В доме восемь на рю Рувэ? — блеснул памятью Бахрах. — Я бывал там у Цветаевой.

— А я там занимал на правах жениха комнатушку, — подтвердил Сосинский. — Однажды Сергей Яковлевич сказал мне: «Мы оба с вами, Володенька, бывшие белогвардейцы. Мы проливали русскую кровь, мы согрешили перед родиной. И теперь наша святая обязанность искупить вину».

— И он сделал вам деликатное предложение? — спросил Зайцев.

— Да. — Сосинский вздернул подбородок. — Он сказал, что является агентом ЧК, и предложил мне работать на Лубянку. Я сказал: «Почему вы доверяете мне такую тайну? Вы что, уверены, что я ваш единомышленник? И чем вы докажете, что являетесь московским агентом, а не провокатором экстремистских эмигрантских организаций?» Эфрон начал лепетать что-то невнятное. Я добил его: «Откуда у вас берется такое безусловное доверие ко мне, что вы рискнули сообщить мне тайну, которая может стоить вам жизни? Почему вы думаете, что я не разглашу вашу страшную тайну в печати?» «Вы не осмелитесь!» — крикнул Эфрон и быстро исчез.

— Я согласен с теми, — вступил в разговор Алданов, — кто обвиняет Эфрона во многих преступлениях: в убийстве генерала Кутепова, Игнатия Рейса, в похищении генерала Миллера и доставке его в Москву.

— Эти преступления в свое время наделали много шума, — согласилась Тэффи. — Как и история с убийством Петлюры…

— Все тайное со временем делается явным! — добавил Зайцев.

Терапиано, вопреки своей с итальянским переливом фамилии, был коренным русским. Он прочитал недавно написанное:

Мы пленники, здесь мы бессильны,

Мы скованы роком слепым,

Мы видим лишь длинный и пыльный

Тот путь, что приводит к чужим.

И ночью нам родина снится,

И звук ее жалоб ночных —

Как дикие возгласы птицы,

Птенцов потерявшей своих.

Как зов, замирающий в черных

Осенних туманных садах,

Лишь чувством угаданный. В сорной

Траве и прибрежных кустах

Затерянный, но драгоценный

Свет месяца видится мне,

Деревья и белые стены

И тень от креста на стене…

— Браво, браво! — захлопал в ладоши Бунин.

Молодые поэты редко ему нравились, им не всегда хватало простоты и отделанности стиха. Даже Цветаеву Бунин считал «излишне вычурной», хотя, безусловно, обладавшей могучим дарованием. Но стихотворение Терапиано пришлось ему по душе — своей ностальгической ноткой.

Осмелевший поэт протянул — «для автографа!» — том «Лики», вышедший в прошлом году в Брюсселе и сегодня на последние тридцать франков приобретенный в магазине Якова Поволоцкого.