Это толстенные тетради, исписанные аккуратным каллиграфическим почерком. Некоторые из них автор в свое время передал мне. Вот короткий отрывок:

«На отца Седов совсем не был похож — белокурый, кудрявый, скуластый — ну прямо рязанский парень, весь в мать (чью фамилию он носил для конспирации, мать его была русской). Как-то на службу ко мне зашел муж Марины Цветаевой — очаровательный, всегда обворожительный — кумир всех парижских дам — Сергей Яковлевич Эфрон.

— Я слыхал, Володенька, у вас тут бывает сын Троцкого. Хотелось бы взглянуть на него, любопытно все-таки.

— Он человек очень неразговорчивый…

— Я с ним говорить не буду. Только посмотрю на него. Когда он бывает?

— По субботам после обеда.

В ближайшую субботу Эфрон снова зашел ко мне. Я молча, глазами указал ему на открытую дверь соседней комнаты.

И слышу голос Сергея Яковлевича, как всегда вкрадчивый и ласковый:

— Здравствуйте! Можно попросить у вас интервью для одного из русских ежемесячников?..

В ответ — зловещее молчание. Ну, думаю, сейчас Марина Ивановна останется вдовой, сынок Троцкого скор на расправу. Старшего друга ждет участь соседа-полицейского.

Холодный голос Седова:

— Я никому не даю интервью. Выйдите вон, у меня срочная работа.

Сергей Яковлевич вышел из комнаты и, повернувшись ко мне, смущенно разводит руками.

…Я вспомнил вдруг — так же неожиданно, как встречу в моей типографии Эфрона с Седовым, беседу с нашим брошюровщиком Лейбовичем в ту субботу, когда в последний раз видел Седова. Из типографии в тот день никто не вызывал „скорую помощь“. Между тем Лейбович видел из окна, как вышедшего Седова втолкнули в санитарную машину. И поскольку он наверняка оказал им сопротивление, то тут же в машине был убит и отвезен прямо в морг больницы, в которой работали врачи — русские эмигранты.

…Это еще одно преступление С. Я. Эфрона».

На следующий день немцы вторглись в Бельгию, Голландию и Люксембург. Газеты вышли с шапками: «Германская авиация бомбардирует французские города. Есть убитые и раненые. Сбито 44 самолета противника». «Франко-английские войска, перейдя бельгийскую границу, вступили в бой с немцами».

Гитлер издал краткий приказ: «Солдаты! Исполните свой долг. Германский народ вас благословляет!»

Французы и русские эмигранты пытались вдохнуть отвагу в остывающую кровь восьмидесятичетырехлетнего премьер-министра маршала Анри Филиппа Петена.

Дон-Аминадо публиковал фельетоны, напоенные ядом сатиры и горечью разочарования:

Бьют барабаны, играет труба,

В ногу с солдатом шагает Судьба.

В небе штандарт переливом горит,

Фюрер с балкона слова говорит.

Немцы становятся все на носки.

Немки кидают ему васильки.

Пенится пиво в тяжелых ковшах.

Марши звучат в музыкальных ушах.

Матери спешно рожают детей.

Дети нужны для великих затей.

Каждый ребенок вольет ручеек

В общий великий германский поток.

Бурный поток обратится в потоп!

Так говорит господин Риббентроп.

Бледный, помешанный, бешеный, злой.

С пеной запекшейся, с черной слюной,

Геббельс, последний презренный Терсит,

Бьется в падучей и в крик голосит.

Вздутый и темный, отъявленный плут,

Геринг шагает, сей будущий Брут,

Весь в сладострастной и пьяной тоске.

Холод кинжала почуял в руке.

Реют знамена и плошки чадят.