— Вы опять меня стенографируете, Генрих? Напрасно! Наши застольные беседы носят слишком частный характер. И потом, мои мысли принадлежат только мне. Я пишу мемуары. После победы я их обнародую.

Вскоре случилось невероятное. Одна из записей Гейма проникла в Англию и была там опубликована. Гитлер изгнал стенографиста-любителя. «И только!» — как говаривал Нестор Махно. Репрессий никаких не последовало.

Мемуары Гитлера сгорели вместе с самолетом, в котором они находились и который был сбит 21 апреля 1945 года.

Любовь на могиле

Первое декабря выдалось с легким морозцем. Вечереющее небо светилось розово, с перламутрово-прозрачными высокими облачками. Ветра не было. Острые листья пальм, веточки олив и бамбука стояли недвижимыми.

Измученная треволнениями последних месяцев, бунинская душа блаженно отдыхала. Какое это облегчение — вырваться из тяжелой атмосферы дома, где мозолят глаза вечно кислый Зуров и две извращенки!

Долго шли молча. В морозной синей дымке внизу, в долине, красочно розовели уступы городских крыш. Прямыми столбиками подымались белесые дымы из труб.

Бахрах полюбопытствовал:

— Иван Алексеевич, вот вы сказали: «Человек и в семьдесят лет любит, как в семнадцать». Так ли это? Не притупляются разве с годами чувства?

— Думаю, Александр Васильевич, что любовь, способность восторгаться женской красотой — как любая другая способность — даны каждому в разной мере. Я с самых первых детских лет бывал влюблен в кого-нибудь. Я мучился своей страстью — именно страстью — даже в шестилетнем возрасте. Предметы моего обожания постоянно менялись.

— Они знали об этом?

— Боже сохрани! Я умер бы от стыда. Более того, эта тяга была плотской, даже совершенно плотской, телесной.

— Вполне взрослая любовь?

Бунин помедлил, подумал, неуверенно ответил:

— Ну, все-таки не взрослая. Помните, Лев Николаевич даже главу в «Детстве» назвал: «Что-то вроде первой любви». Именно так! Юный герой, увидав неожиданно открывшуюся беленькую шейку Катеньки, изо всех сил целует ее. Катенька не обернулась, но шейка и уши ее покраснели. Нечто подобное было и у меня…

Он надолго замолк. И тему детской любви больше не трогал. Потом, что-то вспомнив, развеселился:

— Была и у меня когда-то замечательная любовь — страстная, возвышенная. Случилось сие происшествие в допотопные «чеховские» времена, в пору моей дружбы с Антоном Павловичем. Предмет моего вожделения являл истинное чудо. Она была юна, красавица грузинского типа, настоящая Тамара, с огромными, живыми, черными глазами, с длинными бархатными ресницами, еле заметным пушком над верхней губой. У нее было прекрасное, крепкое тело, гибкий стан.

Я совсем потерял голову: ухаживал изо всех сил, делал дорогие подарки, роскошные букеты цветов преподносил.

Красавица благосклонно принимала все знаки моего внимания, и я со дня на день ожидал реального закрепления нашей дружбы.

Увы, в последний момент мои стремления оказывались тщетными, это меня распаляло еще больше, и я изнемогал…

Однажды под вечер, после очередного поражения, я в мрачном состоянии вышел из гостиницы, где мы оба жили. Хотелось развеять свою тоску, побродить вдоль моря. Как нарочно, я на набережной встретил элегантно одетую даму из категории эффектных. Я с ней был немного знаком, что дало право подойти к ней, начать разговор. Непреклонность моей Тамары настолько взбесила меня, что я тут же пригласил эту прелестницу на ужин — в ресторан «Городской сад». Он был излюбленным местом встреч курортного общества.

Я пытался веселиться. Пил много водки и шампанского, танцевали, составили какую-то компанию.