Гитлера спасла его… близорукость. В момент взрыва он почти лежал на столе, рассматривая карту.

Нечистый фюреров хранит, а всех заговорщиков казнили.

Впрочем, вернемся назад, к событиям военной зимы 1941 года.

Близ города Мюнстерэйфаль в Рейнской области, в красочном местечке под кодовым названием Вольфсшлюхт, в декабре сорок первого года расположилась ставка вермахта.

Помещения были обставлены в соответствии со вкусом хозяина — Гитлера: только самое необходимое. Из роскоши — на стенах картины старинных мастеров и гравюры любимого фюрером Мартина Шонгауэра.

В тот час, когда Бунин прогуливался по каменистым дорожкам захолустного Граса, вспоминая счастливое житье мирного времени и пышные званые обеды, Гитлер имел обыкновение такие обеды вкушать.

В столовой, обставленной скромно, но со вкусом, сидели еще двое — Геббельс и некий Генрих Гейм, юрист по образованию, любимец фюрера. Гейм считался знатоком изобразительного искусства, и его вкусы пришлись по сердцу фюреру. Кроме того, Гейм стенографировал застольные беседы шефа.

Гитлер, с отвращением относившийся к «убоине» и всячески проповедовавший вегетарианство, с насмешкой посмотрел на Геббельса:

— Бедный мой Йозеф! Что ж вы так на угрей набросились? А вы знаете, на какую приманку их ловят? — Гитлер хитро посмотрел на приятеля и звонко рассмеялся. — Их ловят на дохлых кошек!

Геббельс вытер салфеткой рот и невозмутимо ответил:

— Нас всех ловят на какую-нибудь приманку: женскую красоту, ордена, почести, деньги…

— Это верно! — согласился Гитлер, с аппетитом обгладывая кукурузный початок. — Особенно на деньги! Меня всегда возмущала несправедливость в оплате труда. Помните, у нас была мода на юмористов, которые все сплошь были евреями? Выходили на сцену берлинского «Метрополя» или другого театра, минут пятнадцать говорили публике всякие гадости и получали в месяц за свои гнусности до четырех тысяч марок. Это же колоссальные деньги!

— Зато бедные танцовщицы редко когда зарабатывали семьдесят марок! — согласился Геббельс.

— Вот-вот! А ведь им, чтобы сохранить форму, нужно ежедневно по нескольку часов репетировать. Куда им деваться, в бордель? Я приказал увеличить им жалованье в три раза. Кстати, — в голосе вождя послышались нотки упрека министру пропаганды, — мы даже слова не проронили о том, что тысячи немцев благодаря нашей экономической политике улучшили достаток.

Покончив с кукурузой, Гитлер принялся за фрукты: яблоки, персики, виноград. Выплюнув на тарелку косточки, он продолжил:

— Я упомянул про юмористов-евреев. А ведь лет десять тому назад весь наш народ понятия не имел о том, что же такое еврей. Что там немцы! Многие евреи сами не сознают разрушительного характера своего бытия. Мы не знаем, почему так заведено, что еврей губит народ, среди которого живет.

— Пример — Троцкий, — вставил слово Гейм. — Среди русского народа он вызвал волну антисемитизма.

— Правильно! — Гитлер тряхнул челкой. — Евреи действуют подобно бацилле, проникающей в организм и вызывающей смертельную болезнь. Первый издатель «Фёлькишер беобахтер» Дитрих Эккарт говорил мне, что знал только одного порядочного еврея. Это был автор талантливой книги «Пол и характер» Отто Вейнингер. Осознав, что еврей живет за счет разложения других наций, в октябре 1904 года покончил с собой. Действуют законы природы, которые мы понять пока не можем!

Вдруг Гитлер повернул голову в сторону Гейма, что-то торопливо писавшего на бумажной салфетке.

— Вы опять меня стенографируете, Генрих? Напрасно! Наши застольные беседы носят слишком частный характер.