В дневнике Бунина появлялись новые записи:

«Не запомню такой тупой, тяжкой, гадливой тоски, которая меня давит весь день. Вспомнилась весна 19-го года, Одесса, большевики — очень похоже на то, что тогда давило…

Страшные бои русских и немцев. Минск еще держится. Желтоватая, уже светящаяся половина молодого месяца. Да, опять „Окаянные дни“!»

С утра довольно мутно и прохладный ветерок. Сейчас — одиннадцатый час — идет на погоду. И опять, опять, на каждое утро, ожидание почты. И за всем в душе тайная боль — ожидание неприятностей. Изумительно! Чуть не тридцать лет (за исключением десяти, сравнительно спокойных в этом смысле) живешь в ожидании — и всегда в поражении своих надежд!

Пришла газета. Немцы: „сотни тысяч трупов красных на полях сражений…“ Русские: „тысячи трупов немцев на полях сражений…“

„Блажен, кто посетил сей мир“. На мою долю этого блаженства выпало немножко много! J’en ai assez!

Взят Витебск. Больно… Как взяли Витебск? В каком виде? Ничего не знаем! Все сообщения с обеих сторон (немцев и французов. — В. Л.) довольно лживы, хвастливы, русские даются нам в извращенном и сокращенном виде.

Магда и Галя были на „Казбеке“. Генерал Свечин говорил, что многие из Общевоинского союза предложили себя на службу в оккупированные немцами места в России. Народу — полно. Страстные аплодисменты при словах о гибели большевиков».

Грустно покачал головой:

— Я еще в «Окаянных днях» писал: из нас, русских, как из дерева — и дубина, и икона. Разные русские бывают — и герои, и предатели…

Из всех развлечений Бунину остались поездки в Ниццу и реже в Канны. В Ницце он обычно шел на кладбище и клал несколько цветочков под монумент на могиле Герцена, в котором ценил острый ум и великий талант публициста.

Бывал в местной русской библиотеке, где брал книги, а однажды раздобыл совершеннейшую редкость — карту СССР. Вскоре эта карта красовалась в «Жаннет» внизу, в столовой. Бунин старательно передвигал на ней красные флажки, изображавшие линию фронта.

Порой прибывал домой с фашистским изданием — «Новым словом», ибо других русских газет не было. Однажды привез тощую книжицу, купленную за смехотворную цену — пять франков. Вечером после чая, по заведенному обычаю, устроили «громкую читку». Бунин веселился:

— Нам пора устроить — как это у большевиков называется? — «красный уголок». Карта висит, книги вслух читаем и обсуждаем…

Бахрах подхватил:

— Нет пока портрета Сталина, но это дело поправимо. Леня нарисует, у него цветные карандаши есть!

Все рассмеялись, а Вера Николаевна обратилась к мужу:

— Что за книжечку, Ян, ты привез?

— Чудо чудное, а не книжечка! И название у нее — «Русские масоны в эмиграции». Только что напечатана в Париже, типографской краской еще пахнет.

— Кто автор? Может, Берберова? — заинтересовался Зуров. — Она, помнится, материалы по масонству собирает.

— И с немцами, говорят, дружбы не чурается, — дополнил Бахрах. — Иначе как можно нынче в Париже печататься?

Бунин вздохнул:

— Вы, к сожалению, правы. Я получил от Нины Николаевны письмецо. Пишет, что только теперь, «при немцах-освободителях», началась «настоящая жизнь». Зовет в Париж…

— И что же вы ответили?

— Да ничего не ответил. На такие письма не отвечают, если их автор дама, а если мужчина, то оскорбляют физически.