— Дмитрий Сергеевич, как ваша дружба с Пилсудским?

Тот аж позеленел:

— Дружба? Мерзавец, польское дерьмо — вот кто этот Пилсудский!

— Что так?

— Уж полгода ни мне, ни Зине не выслал ни одного злотого!

За столом все дружно расхохотались. Бунин продолжал:

— Во время последней поездки в Париж я встретил его в кабинете Милюкова. Не без иронии спрашиваю:

— Как ваша дружба с Бенито?

— Дружба?! — Мережковский даже ногами затопал. — Какая дружба? Макаронщик давно не высылает нам пособия. Я, разумеется, перестал писать книгу о нем. Тьфу, дуче негодный!

Закончив с гороховым супом, все разошлись по своим делам. Вера Николаевна отправилась на базар — менять почти ненадеванный пиджак мужа на что-нибудь съедобное. Бахрах собирал портфель — он хотел съездить в Ниццу к своему новому другу Андре Жиду, которому еще предстояло стать нобелевским лауреатом — в 1947 году. Галя и Магда пошли в набег — «как половцы» — обирать черешню на пустующей вилле на самой верхушке Наполеоновой горы. Зуров, внимательно следивший за ходом боевых действий, в столовой накручивал ручку настройки «Дюкрете». Бунин взял томик Флобера — его письма из Рима к матери. Эти письма он считал верхом эпистолярного жанра.

Но на душе было как-то пасмурно, беспокойно, словно в ожидании страшной беды. Увы, предчувствие не обмануло. Он вдруг услыхал снизу истошный вопль Зурова, смысл которого не сразу себе уяснил:

— Иван Алексеевич, Германия объявила войну России! Война, война!

Враз помертвев, надеясь на какое-то чудо, на то, что не понял что-то, что Зуров напутал, может, даже пошутил — он ведь, известно, шальной, — Бунин побежал через ступеньки вниз, в столовую.

Диктор из далекой Москвы по фамилии Левитан неестественно жестким, даже металлическим голосом говорил в эфир, и звук то делался громким и близким, то уплывал:

«Наши доблестные войска, армия и флот, смелые соколы советской авиации нанесут сокрушительный удар агрессору. Правительство призывает граждан и гражданок Советского Союза еще теснее сплотить свои ряды вокруг нашей славной большевистской партии, вокруг советского правительства, вокруг нашего великого вождя — товарища Сталина. Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами».

Дверь распахнулась, в столовую вбежала запыхавшаяся Вера Николаевна. Разрыдавшись, она припала к груди мужа. Бахрах отложил поездку в Ниццу. Весело смеясь, еще ничего не зная, вернулись с корзиночкой черешни Галя с Магдой.

Зуров, попискивая эфирным многообразием, пытался точнее настроиться на Москву или поймать Би-би-си, вдруг напал на оккупационное радио Франции. Все услыхали знакомый надтреснутый голос.

— Ведь это Мережковский! — удивился Бахрах.

Нервно покашливая, Дмитрий Сергеевич сюсюкал:

«Дорогие собратья! Скоро нашим бедам придет конец.

Наступил великий день. Он войдет в историю русского народа как лучший и самый счастливый день нашего бурного столетия. Доблестные современные крестоносцы, сметая все на своем пути, ворвались, подобно живительной буре, в мерзкое осиное гнездо, где возникла самая страшная политическая теория из всех, до сих пор придуманных человеком, — теория марксизма-ленинизма! Овеянные светлыми лучами христианского вероучения и арийской науки, идут белые рыцари прямо на Москву, чтобы там прикончить Антихриста, который издевается над всеми нами и особенно над Россией вот уже около четверти столетия!»

Бунин усмехнулся:

— Да, Сталин, быть может, и Антихрист, но Дмитрий Сергеевич — законченный подлец. Совсем Бога не боится, старость свою срамит.