Спустя годы всплывут некоторые подробности сего эфирного срама. Талантливая Ирина Одоевцева, оставившая интересные мемуары (хотя и несколько субъективные), летом сорок первого года жила по соседству с Мережковским в курортном Биаррице.

Она писала: «Положа руку на сердце, утверждаю, что Мережковский до своего последнего дня оставался лютым врагом Гитлера, ненавидя и презирая его…» Мережковский называл Гитлера «маляром, воняющим ножным потом».

Юрий Терапиано позже будет утверждать, что на немецкое радио Мережковского увлекли его многолетний секретарь Владимир Злобин и какая-то «иностранная дама». Они якобы считали, что подобное выступление может облегчить тяжелое материальное положение Мережковских. Гиппиус о подвиге мужа узнала слишком поздно и возмутилась им.

Когда Мережковские вернулись в Париж, от них все отвернулись. Виктор Мамченко — поэт средней руки, друг «номер один» Зинаиды Николаевны — рассказывал, что когда Мережковский узнал о зверствах гитлеровцев в России и об их явных завоевательных потугах, то испытал к ним «сильное охлаждение».

Дмитрий Сергеевич скоропостижно скончался 7 декабря того же 1941 года, чуть-чуть не дожив до разгрома гитлеровцев под Москвой.

На Сент-Женевьев-де-Буа — русское кладбище под Парижем — пришло несколько человек. В глинистой яме высоко стояла вода. Когда могильщики опускали гроб, он неловко бултыхнулся, вызвав грязные брызги. Капли долетели до бедной Гиппиус, оросили ее пальтишко. Она вскрикнула и без чувств повалилась на руки Злобину.

С этого момента Зинаида Николаевна несколько тронулась головой.

Бунин был потрясен: немцы с уму непостижимой легкостью катились по Русской земле.

— В чем дело? — с ужасом вопрошал он домашних. — Неужто двадцать четыре года большевистского царствования совершенно опустошили души людей? Быть может, интернациональная идеология лишила русский народ естественного желания защищать отечество?

Все вздыхали, и никто не умел ответить. Зуров покривил рот:

— «Новое слово» пишет, что русские повсюду встречают немцев как желанных освободителей, выходят с хлебом-солью. Может, и впрямь Гитлер лучше, чем Сталин? Немцы люди культурные, церкви открывают, землю крестьянам наверняка дадут. Ведь хуже, чем деспотия большевиков, ничего быть не может. Не так ли? Враги наших врагов — наши друзья.

Бунин отрицательно покачал головой:

— Принять из рук Гитлера милость? Это крайняя степень падения. Если бы немцы заняли Москву и Петербург и мне предложили бы туда ехать, дав самые лучшие условия, — я отказался бы. Я не мог бы видеть Москву под владычеством немцев, видеть, как они там командуют. Я могу многое ненавидеть и в России, и в русском народе, но и многое люблю, чту ее святость. Но чтобы иностранцы там командовали — нет, этого не потерплю!

Бахрах поддел Зурова:

— Наполеон Москву занял, зато потом в портки наложил!

Зуров окрысился на нового сожителя, поселение которого в «Жаннет» ему явно было не по душе. Он насмешливо протянул:

— Наполеон! Тому пришлось пядь за пядью отвоевывать, а эти советские… драпают от германцев, как зайцы от волка. На Украине, особенно Западной, фашистов встречают с искренней радостью. Прибалты ненавидят большевиков, в немцах видят освободителей. За столь короткий срок Гитлер оккупировал обширные пространства…

— Это временно! — Бахрах погрозил пальцем.

Зуров отрезал:

— Красная армия была нашпигована агентами, шпионами — Якир, Уборевич, Тухачевский…

Бунин пожал плечами:

— Шпионы? Сомнительное дело.