— Я был против этого… Зачем он сделал это? Я пытался Гитлера отговорить… он ничего… он никого не хочет слушать… кроме этого, как его, внутреннего голоса. Он беседует с «универсальным духом».

Бережков поразился: Риббентроп смущается и путается.

— Что я могу сделать?

Риббентроп навалился на него плечом, задышал в ухо:

— Передайте в Москве, лучше самому Сталину, скажите обязательно… я был против нападения. Я не хочу… не могу…

Советский дипломат отпрянул от рейхсминистра.

…Огненный смерч войны уже катился по российской земле.

Двадцать девятого июня Берия вызвал Павла Судоплатова, одного из руководителей советской разведки. Берия сказал:

— Через посла Болгарии Стаменова обратитесь к Гитлеру, выясните, на каких условиях можно прекратить войну.

В Кремле ответ ждали с лихорадочным нетерпением, но, увы, ответа не дождались.

Утром 22 июня Бунин встал с постели позже обычного. Всю ночь его мучили кошмары. Приснился мертвый Мережковский, лежащий в гробу. Гроб был не застлан, рядом ни веночка, ни цветочка. И громадная толпа, разбитая на три колонны, пришедшая прощаться с покойным.

Бунина кто-то провел сразу к гробу, приговаривая:

— Господа, пропустите друга усопшего…

Когда Бунин подошел ближе, покойник вдруг стал извиваться в гробу, потягиваясь и искривляясь вправо. Оказавшийся вдруг рядом Милюков тихо прошептал:

— Не бойтесь, Иван Алексеевич, это у Дмитрия Сергеевича предсмертные судороги…

Бунин в ужасе проснулся, сел на кровати и долго не мог успокоиться. Разбудил Веру Николаевну, стал рассказывать сон, та недовольно протянула:

— Ян, ну что ты мне такую жуть рассказываешь… — и тут же уснула вновь.

Бунин перекрестил постель, помолился, но забылся в тяжелой дремоте лишь под утро.

Когда он пришел завтракать, все семейство уже давно ожидало его за столом. Вера Николаевна, разливая постный суп с протертым горохом, спросила:

— Ян, мне приснилось или правда, что ты ночью пугал меня Мережковским в гробу?

Бунин рассказал свой сон. Никто не мог истолковать его, лишь Галина игриво заметила:

— Это к деньгам. Американцы пришлют доллары!

— Как же, пришлют, черта в ступе! Цетлина обещала продуктовую посылку, но уже третий месяц ни слуху ни духу.

Магда полюбопытствовала:

— Вы, Иван Алексеевич, давно знаете супругов Мережковских?

— Как ни странно, в России мы почти не были знакомы, так, лишь раскланивались при случайных встречах. К тому же после моей отповеди на финском вечере в Петрограде — это было в семнадцатом году — Мережковский люто меня возненавидел. Но скрывал это, сколько мог. А после получения мною Нобелевской премии эта неприязнь сделалась явной.

— Помнишь, Ян, как он Пилсудского обхаживал?

Бунин расхохотался:

— Я все истории нежной любви к вождям знаю со слов самого героя — Дмитрия Сергеевича. Его нравственность настолько своеобразна, что самые срамные истории про себя рассказывает со смаком. Помню, когда супруги прибыли осенью двадцатого года из Варшавы в Париж, он у Цетлиных живописал: «Вхожу в кабинет к Пилсудскому. Маршал сидит за столом, вокруг — его сановники. Я с пафосом воскликнул, показав перстом на Юзефа: „Господа! Знаете ли вы, кто это?“ Все, понятно, остолбенели, глаза на меня таращат. Я продолжаю: „Это не кто иной, как современный Христос, наш Спаситель! А там, в Москве, в кремлевских палатах, под видом Ульянова-Ленина, само собой разумеется, Антихрист!“»

Прошло время, мы вместе жили в Висбадене.