-Явилась, красавица. – с усмешкой констатировала крестная, когда я сняла верхнюю одежду и застыла, не зная, что делать дальше. Тетя Катя меж тем продолжила глумится, иначе я это не назову. – И где вас черти носили, по каким кроватям? Как «Лерочка» поживает?

-Ой, давай не будем, а ?- оборвала я поток ее иронии. Было и без того тошно.

-А мне и не надо, Ян, твоих рассказов-оправданий, очередного вранья. Вот мать приедет, и с ней объясняйся.

-В смысле «мать приедет»? –ошарашенно спросила я.

-Да, рассказала. – абсолютно невозмутимо отозвалась крестная и ушла на кухню, где чуть ли не напевая себе под нос, начала готовить обед. Я же пыталась осознать новость. Кровь стучала в висках, а сердце безумной птицей билась в груди. Безнадежность и дикое отчаянье разрывали меня на части.

-Ты с ума сошла.- бросила я крестной срывающимся голосом, не в состояние сдержать слезы. Тетя Катя повернулась ко мне, выражение ее лица было жестким, как и тон голоса.

-Я сошла с ума, когда согласилась покрывать тебя. Твоя мать-единственный близкий мне человек. И сейчас я могу ее потерять, потому что поверила, что мы воспитали достойную девчонку, у которой преобладает серое вещество, а не эстрогены. Я ошиблась, и эта ошибка будет стоить мне дорого! Но я не позволю, чтобы ошиблась ты, и если для этого мне придется испортить отношения с тобой, пусть. Когда-нибудь, когда у тебя будут свои дети, ты поймешь!

-У тебя нет детей!- ударила я по самому больному месту. Но крестная лишь усмехнулась и ударила еще больней;

-И слава Богу, думаешь, глядя на тебя.

Она отвернулась, я же задохнулась от подступивших к горлу рыданий, сковавших его кольцом. Каждое ее слово задевало до глубины души. Било по самому, пожалуй, больному месту. Потому, как одно из главных стремлений каждого человека-это чтобы им гордились его родители. Да я зарабатывала на жизнь, стремилась к лучшей доле, не опускала рук, но вряд ли мама оценит это в свете четырехмесячного вранья.

И сейчас я просто не представляю, что мне делать, как быть дальше.

Закрывшись в ванной, сижу на полу и вою в полотенце. Истерика от безысходности, стыда, злости и боли, но не за себя, а за маму. Как представлю ее состояние, так накатывает, накрывает с головой отчаянье.

Бедная, бедная моя мамочка! Она ведь все мне отдала, а я… Столько сил, столько надежд и веры в меня. Ее жизнь была полна разочарований, но она восставала из пепла и всегда говорила, что во все этом мраке я – ее надежда. Как теперь посмотрю ей в глаза? Как?!

Не знаю, сколько я просидела в ванной будучи в разобранном состояние, но когда услышала, что тетя Катя ушла из дома, словно по щелчку выключилась истерика, в голове же навязчиво билась одна мысль-нужно уйти. И это казалось спасением. В эту минуту я ни о чем не думала, кроме того, что таким образом мне не придется видеть потухший взгляд мамы, разочарование на лице бабушки.

Быстро собрав все необходимые вещи, покинула квартиру. Сомнения в правильности моего решения точили меня, но страх какой-то безотчетный, дикий, не поддающийся логическому объяснению подталкивал вперед , и я бежала в неизвестность. Трусливо сбегала от осуждения, от последствий обмана самого дорого мне человека. Мне хотелось заплакать, но напряжение было настолько изматывающим, что на слезы не оставалось сил.

Бреду по городу, вдыхая ноябрьский воздух. Мне не нравится Москва, она не пригодна для жизни. Раздутые расстояния, немыслимые толпы, дикие пробки, вздрюченные цены. И все же … Сейчас закрываю глаза и передо мной в лучах закатного солнца Тверская, на углу Страстного - музыканты-барабанщики, у памятника Долгорукому файер-шоу.